Жак то открывает, то закрывает глаза, в зависимости от толчков. Боль в ногах, пожалуй, немного затихла во время этой короткой передышки в тени навеса, но воспалённый рот непрерывно, мучительно болит… Вокруг маячат какие-то фигуры, винтовки. Пыль, испарения этого человеческого стада душат его; зыбь этих беспорядочно колышущихся тел вызывает в его пустом желудке тошноту, как при морской болезни. Он не пытается размышлять. Он — вещь, покинутая всеми, даже им самим…
Движение вперёд продолжается. Дорога суживается меж двух откосов. Каждую минуту — затор, остановка; и каждый раз носилки, поставленные на землю, резко ударяются о неё; и каждый раз Жак открывает глаза и стонет. «Баста! — ворчит маленький корсиканец. — Если так пойдём, начальник, пруссакам нетрудно будет нас…» — «Марш! — с раздражением кричит бригадир. — Разве не видите, что все уже двинулись?» Колонна опять трогается, проходит кое-как метров пятьдесят и опять застревает. Жандармы вынуждены остановиться на перекрёстке просёлочной дороги, где стоит в ожидании пехотная рота, сгрудившись, с винтовками на ремне. Офицеры, собравшись на откосе вокруг капитана, совещаются и рассматривают карты. Бригадир обращается к фельдфебелю, который из любопытства подошёл к носилкам: «А вы куда идёте?» — «Не знаю… Ротный ждёт приказа». — «Видно, дело плохо?» — «Да, видно, что так… Говорят, на севере видели улан…» Один из офицеров выходит на край откоса. Он кричит: «На плечо! В колонну по четыре, за мной!» И, оставив загромождённую дорогу слева, уводит своих людей напрямик через луга, параллельно дороге. «Вот этот не дурак — верно, начальник? Уж он наверняка дойдёт до привала раньше нас!» Бригадир жуёт ус и не отвечает.
Остановка затягивается. Очевидно, пробка основательная. Даже артиллерийские обозы на левой стороне шоссе стоят неподвижно. Отряд самокатчиков, ведя свои машины, делает попытку пробраться между повозок, но и он увязает в этой гуще.
Проходит двадцать минут. Колонна не продвинулась и на десять метров. Направо пехотные части отступают к западу, прямо по полям. Бригадир нервничает. Он знаком подзывает жандармов. Их головы сближаются над носилками для конфиденциального разговора. «Чёрт побери, не можем же мы, на самом деле, торчать здесь весь день и разыгрывать храбрецов… Если начальству угодно, чтобы мы шли за колонной, пусть заставит её двигаться вперёд… У меня особое задание — так ведь? К вечеру я должен доставить эту падаль в жандармерию корпуса… Ответственность я беру на себя. Живо! За мной!» Не теряя ни секунды, жандармы выполняют приказ: расталкивая окружающих, они хватают носилки, перепрыгивают через ров, взбираются на откос и устремляются напрямик через поля, покинув шоссе и парализованные обозы.
Прыжок через ров, подъём на откос исторгают у Жака долгий хриплый стон. Он пытается повернуть шею, приоткрыть распухшие губы… Новый толчок… Ещё один… Небо, деревья — всё качается… Аэроплан горит: ступни Жака — два факела; смерть, жестокая смерть хватает его за ноги, за бёдра, доходит до сердца… Он теряет сознание.
Резкий толчок приводит его в чувство. Где он? Носилки стоят в траве. Давно? Ему кажется, что это бегство длится уже много дней… Освещение изменилось, солнце стоит ниже, день кончается… Умереть… Чрезмерность боли притупляет его ощущения, словно наркотик. Ему кажется, что он погребён под землёй на такой глубине, куда толчки, звуки, голоса доходят лишь приглушённые, далёкие. Видимо, он спал, видел сон… У него осталась в памяти роща акаций, где щипала траву белая коза, болотистый луг, где увязали сапоги жандармов, забрызгивая его грязью… Он широко открывает глаза, пытаясь хоть что-нибудь увидеть. Маржула, Паоли, бригадир стоят, опустившись на одно колено. Впереди, в нескольких метрах, какая-то большая шевелящаяся куча: это залегла пехотная рота. Ранцы, приставленные один к другому, образуют панцирь гигантской черепахи, которая вздрагивает в траве.
Капитан, стоя позади солдат, рассматривает местность в бинокль. Слева косогор; на его отлогом склоне луг; сине-красный батальон расположился здесь веером и лежит, похожий на карты, разбросанные по зелёному сукну…