Вскоре поток редеет. Если бы Паоли вернулся, они бы смогли двинуться вперёд, это бесспорно! «Господин капитан!» — робко окликает Маржула. Ведя лошадь под уздцы, мимо проходит офицер; он смотрит, прямо перед собой и даже не поворачивает головы… Те, которые проходят теперь, это отставшие. Они идут вразброд, опустив голову, измученные, волоча ноги, обеспокоенные тем, что находятся в хвосте, стараясь из последних сил двигаться быстрее. Нечего и пытаться: никто из них не согласится обременять себя носилками…
Вдруг на лугу, по другую сторону опушки, раздаются голоса, быстрые шаги… Маржула оборачивается, весь позеленев; его пальцы инстинктивно расстёгивают кобуру, хватаются за револьвер. Нет! Это французская речь: «Сюда! Сюда!…» Между ёлками появляется раненый. Он бежит, как лунатик, у него повязка на лбу, иссиня-бледное лицо. За ним врывается в лесок человек десять пехотинцев без ранцев, без винтовок: это тоже легкораненые — у кого рука на перевязи, у кого забинтовано колено. «Скажи, старина, нам сюда? Здесь можно пройти?… Они ведь недалеко, знаешь?» — «Не… недалеко?» — заикаясь, бормочет Маржула.
Ветки снова раздвигаются. Появляется военный врач: он пятится задом, прокладывая дорогу двум санитарам, которые на переплетённых руках, как в кресле, несут толстого человека с обнажённой головой, с мертвенно-бледным лицом, с закрытыми глазами. Его офицерский мундир расстёгнут; четыре галуна; живот выпирает из-под испачканной кровью рубашки. «Осторожней… осторожней…» Врач замечает жандарма и Жака у его ног. Он быстро оборачивается: «Носилки! Кто это? Штатский? Раненый?» Маржула, стоя навытяжку, бормочет: «Шпион, господин военный врач…» — «Шпион? Этого только недоставало! Носилки нужны для майора. Живо! Шевелись!»
Жандарм начинает послушно расстёгивать ремни, развязывать верёвки. Жак вздрагивает, шевелит рукой, открывает глаза… Кепи полкового врача? Антуан?… Он делает нечеловеческое усилие, чтобы понять, чтобы вспомнить. Сейчас его освободят, дадут ему пить… Но что с ним делают? Носилки поднимаются. Ой!… Тише! Ноги!… Нестерпимая боль: несмотря на лубки, раздроблённые берцовые кости впиваются ему в тело, раскалённые иглы пронизывают мозг… Никто не видит его губ, искривлённых от боли, его глаз, расширившихся от ужаса… Сваленный с носилок, точно мусор из опорожняемой тачки, он с хриплым стоном падает набок. Внезапный холод, холод, идущий от ног, со смертельной медлительностью поднимается к сердцу…
Жандарм не протестует. Он со страхом озирается по сторонам. Врач рассматривает карту, а санитары торопливо укладывают на носилки майора, — глаза у него закрыты, а рубашка сделалась красной. Маржула бормочет: «Так они недалеко, господин врач?» Вдруг резкий, протяжный вой раздирает воздух, а вслед за ним, совсем близко раздаётся взрыв, от которого, кажется, сотрясается мозг в черепной коробке. И почти сейчас же со стороны луга доноситься трескотня ружейных залпов.
— Вперёд! — кричит врач. — Мы попадём между двух огней… Если мы останемся здесь — нам крышка!
В момент взрыва Маржула распластался на земле, как и остальные. Он с трудом поднимается на ноги. Он видит, как уносят носилки, как группа раненых углубляется в лес. И голосом, осипшим от страха, он вопит: «Как же так? А я? А Стеклянный?…» Старый унтер с перевязанной рукой, замыкающий шествие, не останавливаясь, оборачивается к нему. «А я? — умоляюще повторяет Маржула. — Не уходи… Что я буду делать с этой падалью?» Унтер — сверхсрочник, бывалый солдат колониальных войск, с обветренным лицом, складывает рупором здоровую руку: «Да кому он нужен, твой шпион? Прикончи его, дурак! И удирай, если не хочешь, чтобы тебя поймали, как крысу!»
— Дьявол, дьявол, дьявол! — вопит жандарм.
Теперь он один — один с этим полутрупом, лежащим на боку, с закрытыми глазами. Кругом торжественная, неестественная тишина… «Они недалеко… Прикончи его…» Трусливо озираясь, он суёт руку в кобуру. Он моргает. Страх попасть к немцам борется в нём со страхом перед убийством. Он никогда ещё никого не убивал, даже животных… Возможно, что если бы в эту минуту глаза раненого ещё раз приоткрылись, если бы Маржула пришлось выдержать живой взгляд… Но это мертвенно-бледное лицо, из которого как будто уже ушла жизнь, этот профиль, этот висок, как будто поставленный под… Маржула не смотрит. Он зажмуривается, сжимает челюсти и вытягивает руку. Дуло прикасается к чему-то… К волосам? К уху?… Чтобы подбодрить себя, чтобы оправдаться перед самим собой, он, стиснув зубы, кричит: