— Дерьмо!
Крик и выстрел раздаются одновременно.
Свободен! Жандарм выпрямляется и, не оглядываясь, бросается в глубь леса. Ветки хлещут его по лицу, хворост трещит под ногами. Отступление оставило за собой в чаще длинный след, проложило путь, Товарищи близко… Спасён!… Он бежит. Бежит от опасности, от одиночества, от совершенного убийства… Он задерживает дыхание, стараясь мчаться ещё быстрее, и, чтобы дать выход своей злобе и своему страху, при каждом новом прыжке он кричит, не разжимая зубов:
— Дерьмо!… Дерьмо!… Дерьмо!…
Эпилог
Перевод Н. Жарковой.
I
— Пьере! Телефон! Не слышишь?
Пьере, вестовой при канцелярии клиники, пользуясь свободными часами, когда врачи и больные, занятые процедурами, не заходят в нижний этаж, стоял, опершись о перила террасы, и вдыхал утренний запах жасмина. Он бросил сигарету и подбежал к телефону.
— Алло!
— Алло! Говорит грасский телеграф. Примите телеграмму в клинику Мускье.
Телефонистка уже начала диктовать:
— «Париж — третьего мая 1918 года — семь часов пятнадцать минут. — Доктору Тибо — Клиника для отравленных газами — Мускье под Грассом — Приморские Альпы». Записали?
— При-мор-ские, — повторил вестовой.
— Продолжаю: «Тётя Вез… Виктор-е-з… тётя Вез скончалась — Похороны приюте воскресенье десять часов — Целую. Подпись Жиз». Всё. Повторяю…
Пройдя вестибюль, вестовой направился в выходу. В дверях канцелярии показался старик санитар в белом фартуке, с подносом в руках.
— Идёшь наверх, Людовик? Занеси-ка телеграмму в пятьдесят третью палату.
В пятьдесят третьей пусто, постель застлана, комната убрана. Людовик подошёл к открытому окну и выглянул в сад: военного врача Тибо нигде не было видно. Несколько ходячих больных в голубых пижамах и ночных туфлях, в солдатских или офицерских кепи, оживлённо разговаривая, прогуливались на солнышке; другие, растянувшись в шезлонгах под кипарисами, читали газеты.
Санитар взял поднос, на котором остывал стакан с отваром, я вошёл в палату к пятьдесят седьмому. Уже больше двух недель пятьдесят седьмой не вставал с постели. Полусидя в подушках, с потным, худым лицом, небритый, он дышал трудно, и хрип его был слышен в коридоре. Людовик налил в стакан две ложки лекарства, поддержал больному голову, чтобы удобнее было пить; вылил содержимое плевательницы в умывальник; потом, сказав несколько ободряющих слов, отправился на розыски доктора Тибо. Для очистки совести, прежде чем спуститься вниз, он заглянул в палату номер сорок девять. Полковник, откинувшись на спинку плетёного шезлонга, поставив плевательницу рядом с собой, играл с тремя офицерами в бридж. Доктора Тибо и здесь не оказалось.
— Он, должно быть, на ингаляции, — сказал доктор Бардо, встретившийся Людовику внизу у лестницы. — Дай мне, я туда иду.
Больные, закрыв головы полотенцами, сидели перед ингаляторами. Густо пахнувший мятой и эвкалиптом пар наполнял маленькую, сильно нагретую комнату, где царили молчание и полумрак.
— Антуан, тебе телеграмма.
Антуан высунул из-под полотенца побагровевшее лицо, по которому капельками бежал пот. Он отёр глаза, удивлённо взял из рук Бардо телеграмму, прочёл её.
— Что-нибудь важное?
Антуан отрицательно покачал головой. Глухим, сдавленным, беззвучным голосом он с трудом произнёс:
— Родственница… старуха… умерла!
И, засунув телеграмму в карман пижамы, снова скрылся под полотенцем.
Бардо тронул его за плечо.
— У меня готов твой анализ. Приходи, когда кончишь.
Доктор Бардо принадлежал к тому же поколению, что и Антуан. Они были знакомы давно, ещё по Парижу, с тех пор как поступили на медицинский факультет. Но потом Бардо пришлось прервать учение и уехать на два года лечиться в горы. Он поправился, но, вынужденный беречься и не доверяя парижской зиме, защищал диплом в Монпелье и специализировался на лёгочных заболеваниях. В самый момент объявления войны он был директором санатория в Ландах. В 1916 году Сегр, профессор медицинского факультета в Монпелье, учитель доктора Бардо, пригласил его в клинику для отравленных газами, которую Сегру поручено было организовать на юге, и они вместе создали в Мускье под Грассом это заведение, где сейчас находилось на излечении шестьдесят — семьдесят солдат и около двадцати человек командного состава.
Сюда-то и попал в начале зимы Антуан, отравленный ипритом в ноябре 1917 года во время инспекционной поездки по фронту в Шампани; он выбрал Мускье, перепробовав без всякого результата чуть ли не десяток тыловых госпиталей.