Мазе ничего не ответил. Он открыл шкаф, стоявший у задней стены, снял с себя китель цвета хаки, разлезавшийся по швам и побелевший от стирок, но весь разукрашенный орденскими ленточками, и надел белый халат. В комнате сильно запахло потом.
— Если афония вдруг усилится, мы всегда можем снова прибегнуть к стрихнину, — продолжал Бардо. — Зимой я добился неплохих результатов, когда лечил Шапюи.
Мазе обернулся и насмешливо взглянул на говорившего:
— Ну, знаешь, если это у тебя самый удачный случай…
У Мазе был квадратный череп, узкий лоб, пересечённый глубоким рубцом; седеющие, очень густые волосы росли низко и были подстрижены ёжиком. Глаза при малейшем возбуждении наливались кровью. Чёрная полоска усов резко выделялась на загорелом лице старого колониального служаки.
Антуан вопросительно взглянул на Бардо.
— К счастью, случай Тибо ничем не похож на случай Шапюи, — живо возразил Бардо. Он был недоволен и не скрывал этого. — Бедняга Шапюи в неважном состоянии, — добавил он, обращаясь к Антуану. — Ночь прошла плохо. Меня дважды в нему вызывали. Интоксикация сердца быстро прогрессирует. Общая экстрасистолическая аритмия. Сейчас жду профессора, хочу показать ему пятьдесят седьмого.
Мазе приблизился к ним, застёгивая на ходу халат. Разговор перешёл на сердечно-сосудистые расстройства у отравленных ипритом, «столь различные, — вставил Бардо, — в зависимости от возраста больного» (Шапюи, артиллерийский полковник, находился на излечении уже восемь месяцев. Ему было больше пятидесяти лет) — «… и в зависимости от предшествующих заболеваний», — добавил Антуан.
Шапюи был его соседом по площадке. Несколько раз Антуан сам осматривал Шапюи и пришёл к выводу, что полковник ещё до отравления страдал скрытым сужением митральных клапанов, чего ни Сегр, ни Бардо, ни Мазе, по-видимому, не заметили. Сейчас он чуть было не сказал об этом. (Он испытывал недоброе чувство удовлетворения, почти торжества, которое возникало всякий раз, когда ему удавалось поймать коллегу на ошибке и заставить признать её — будь то даже самый лучший друг; а теперь это было как бы реваншем за то состояние неполноценности, на какое обрекала его болезнь.) Но каждое слово стоило ему труда. И он решил промолчать.
— Вы не просматривали сегодняшние газеты? — спросил Мазе.
Антуан отрицательно покачал головой.
— Наступление бошей во Фландрии, кажется, действительно приостановлено, — сказал Бардо.
— Да, похоже на то, — подтвердил Мазе. — На Ипре держались стойко. Англичане официально подтвердили, что удерживают фронт на Изере.
— Это, должно быть, недёшево обходится, — заметил Антуан.
Мазе пожал плечами, что в равной мере могло означать и «очень дорого» и «невелика беда». Он подошёл к шкафу, пошарил в карманах своего кителя и обратился к Антуану:
— Вот как раз швейцарская газета, мне её дал Гусаран… Увидите сами, по официальным сводкам Центральных держав, за один только апрель англичане потеряли больше двухсот тысяч человек, и только на одной Изере.
— Если бы эти цифры дошли до общественного мнения союзных стран… — начал было Бардо.
Антуан покачал головой, а Мазе громко фыркнул. Он был уже у дверей. Обернувшись, он бросил через плечо:
— Ни одно достоверное сведение никогда у нас не доходит до общественного мнения. На то и война!
Как и обычно, доктор Мазе говорил с таким видом, будто считает дураками всех, кроме себя.
— Знаешь, о чём я думал сегодня утром? — начал Бардо, когда Мазе вышел. — О том, что сейчас ни одно правительство уже не представляет национальных чаяний своей страны. Никто ни на той, ни на другой стороне не знает, что думают в действительности массы: голос правителей заглушил голос управляемых. Взгляни на Францию! Неужели ты думаешь, что из двадцати французских солдат найдётся хоть один, который согласился бы на то, чтобы ради возвращения нам Эльзас-Лотарингии война затянулась ещё на месяц?
— Даже одного из пятидесяти не найдётся.
— И всё-таки весь мир убеждён, что Клемансо и Пуанкаре — подлинные выразители общественного мнения Франции. Война породила атмосферу небывало наглой официальной лжи. Во всём мире! Хотелось бы мне знать, услышим ли мы когда-нибудь истинный голос народов и удастся ли когда-нибудь европейской прессе…
Их прервало появление профессора.
Сегр по-военному ответил на приветствие обоих врачей. Но руку подал одному только Бардо. Подбородок сапожком, горбатый нос, золотые очки, хохолок белых, лёгких, как пух, волос, вся щупленькая фигурка напоминала карикатуры на г‑на Тьера. Он тщательно следил за своей внешностью, всегда был чисто выбрит. Говорил он кратко, вежливо, но без тени фамильярности даже по отношению к сослуживцам. Профессор вёл уединённую жизнь, почти не выходил из кабинета и нередко даже обедал там. Целые дни он проводил за письменным столом, писал для медицинских журналов статьи о методах лечения отравленных газами на основании клинических наблюдений Бардо и Мазе. Сам он редко осматривал больных: только по их прибытии в клинику и в случае внезапного ухудшения.