Гонг прозвучал вторично, и весь сад ожил, как потревоженный муравейник.
Вздохнув, Антуан отошёл от окна. «Трудно придумать что-нибудь более унылое, чем этот зловещий звон, — подумал Антуан. — Почему бы не завести обыкновенный колокол, как повсюду?»
Есть ему совсем не хотелось. Да и не хватало мужества ещё раз спускаться, пройти два этажа, снова вдыхать запах еды, выносить фамильярность, неизбежную за общим столом, суету прислуги, с любезной улыбкой выслушивать ежедневные споры о замыслах Германии, пророчества о сроках войны, толкования скрытого смысла сводок… и ко всему ещё полагались застольные поддразнивания, рассказы о фронте, скабрёзные анекдоты и, наконец, — что было совсем уж плохо, — интимные признания насчёт характера слизи или обилия ночных мокрот.
Сменив пижаму на старый полотняный белый китель с тремя галунами, Антуан вытащил из кармана телеграмму Жиз и вдруг остановился:
«А что, если поехать?»
Он невольно улыбнулся. Он знал, что ни за что не поедет, был внутренне уверен в этом, именно эта уверенность расковывала воображение. Сам по себе проект был вовсе не так уже нереален. Приняв известные меры предосторожности, не прерывая лечения, захватив с собой ингалятор и все лекарства, можно было не бояться ухудшения. «Похороны воскресенье 10 часов…» Нужно только завтра, в субботу, сесть на скорый, отходящий после полудня, и в воскресенье утром он будет в Париже… Конечно, Сегр не откажет в отпуске: отпустил же он Досса, невзирая на состояние его здоровья!… В некотором смысле случай был соблазнительный… Даже заманчивый, в силу своей неожиданности.
Вдруг он увидел себя, как в довоенные времена — во времена лёгкой жизни и здоровья — в вагоне-ресторане, одного, без собеседников, перед красиво сервированным столиком.
В Париже он мог бы посоветоваться со своим старым учителем, профессором Филипом… А главное — взял бы выписки, карточки, привёз бы сюда с собой целый чемодан заметок, книг; тогда будет над чем работать, будет на что употребить эти бесконечные месяцы выздоровления…
Париж! Три дня вольной жизни! Три дня без общего стола!
Почему бы не поехать, в конце концов?
II
В тишине щёлкнул замок, и окошко сестры-привратницы приоткрылось. Антуан успел разглядеть синий суконный обшлаг и жёлтую, как пергамент, руку, на которой сверкнуло обручальное кольцо.
— Прямо по коридору, во дворе, — пробормотал невидимый голос.
Вестибюль переходил в выложенный плитками коридор — пустынный, блестевший чистотой, уводивший в безмолвные недра Убежища. Налево Антуан увидел живописную группу: две старушки в чёрных вязаных косынках примостились на нижней ступеньке лестницы и, наклонившись друг к другу, тараторили вполголоса.
Во дворе, на три четверти залитом солнцем, было пусто. Часовня стояла в самой глубине. Одна из дверных створок была открыта, отчего на освещённой стене вырисовывался чёрный прямоугольник; изнутри доносились звуки фисгармонии. Служба уже началась, Антуан вошёл. Его взгляд различил в полутьме часовни зубчатый строй огоньков. Пол часовни был ниже уровня двора; пришлось спуститься вниз на две ступеньки. Антуан проскользнул мимо факельщиков похоронного бюро, толпившихся в проходе. Небольшой придел был набит людьми. Здесь чувствовалась прохлада склепа. Опираясь рукой о кропильницу, Антуан с трудом поднялся на цыпочки. Перед алтарём покоился гроб, наполовину прикрытый чёрным покровом, с четырьмя свечами по углам. У скромного гроба, скрестив руки на груди, стоял седовласый карлик с очками на носу, а рядом коленопреклонённая девушка в форме сестры милосердия; лицо её закрывала синяя вуаль; она повернулась, и он узнал профиль Жиз. «Ни родных, ни друзей… Никого, кроме этого идиота Шаля, — подумал он. — Хорошо, что я приехал… Женни нет… Ни госпожи де Фонтанен, ни Даниэля… Тем лучше. Скажу Жиз, чтобы она никому не говорила, что я в Париже; тогда я могу не ездить к ним в Мезон-Лаффит». Оглядев ещё раз ряды скамей, где кучкой сидели старушки в косынках и монахини в рогатых чепцах, он убедился, что из знакомых никого нет. «Мне ни за что не выстоять всю службу… Не говоря уже о том, что здесь холодно…». Он собрался было выйти вон, но вдруг скамьи заскрипели, присутствующие встали с мест и опустились на колени. Священник, отправлявший богослужение, воздев руки, повернулся к молящимся. Антуан узнал высокую фигуру и лысеющий лоб аббата Бекара.