Он поднялся по ступеням, вышел во двор, уселся на скамейку, залитую солнечным светом. Между лопатками мучительно ныло. И всё же это длинное путешествие по железной дороге не так уж утомило его; ночью удалось полежать несколько часов. Но переезд с Лионского вокзала в стареньком такси по неровной булыжной мостовой буквально доконал его.
«Прямо детский гробик, — думал он. — Такая маленькая!» Он вспомнил, как Мадемуазель семенила по их квартире на Университетской улице, увидел её фигурку, скромно примостившуюся на самом кончике стула перед инкрустированным секретером. «Моя фамильная мебель», — вот и всё, что она привезла в дом г‑на Тибо, который ей предстояло вести. Здесь, в потайном ящике, она держала деньги, которые ежемесячно выдавал ей г‑н Тибо на хозяйство, там хранила все свои реликвии, держала сбережения. Сюда же она складывала сушёные ягоды и счета, бумагу для писем и палочки ванили, огрызки карандашей, выброшенные г‑ном Тибо, проспекты и рецепты, иголки, пуговицы, крысиный яд, пластыри, саше, пропахшие ирисом, бутылочки арники, ключи от всего дома, и молитвенники, и фотографии, и огуречный крем для смягчения кожи рук; когда она отпирала секретер, приторный запах крема, смешанный с ароматами ириса и ванили, слышался даже в передней. Очень долго в глазах мальчиков, Антуана и Жака, этот письменный стол обладал всеми чарами сказочных сокровищ. Позже Жак и Жиз окрестили стол мадемуазель де Вез «галантерейно-бакалейным», потому что он был, как те деревенские лавчонки, где можно найти всё, что душе угодно…
Шум шагов заставил его поднять голову. Люди в чёрном распахнули вторую створку двери и стали раскладывать венки прямо на земле, во дворе. Антуан поднялся.
Служба кончилась. Две монахини в тиковых передниках, волоча за собой большую гружённую овощами корзину на колёсиках, прошли мимо, потупив глаза, и скрылись в одном из строений в глубине двора. Во втором этаже раздвинулись шторы, и немощные старушки в ночных кофтах появились у окон. Другие, пободрее, выходили из часовни и, ковыляя, выстраивались по обе стороны паперти. Фисгармония умолкла. Серебряный крест, белый стихарь выплыли из полутьмы. Показался гроб, его несли двое мужчин. Сзади шли певчие, за ними старенький священник, за ним аббат Векар.
Жиз тоже поднялась по ступенькам и показалась в дверях, освещённая солнцем. За ней шагал г‑н Шаль. Процессия остановилась, и факельщики, выступив вперёд, стали убирать крышку гроба венками. Жиз смотрела на гроб глазами, полными слёз. В выражении её серьёзного, повзрослевшего лица было что-то новое, поразившее Антуана: в мыслях Жиз всегда представлялась ему пятнадцатилетним подростком. «Она меня не видит. Она и не подозревает, что я здесь», — думал он и испытывал какую-то неловкость оттого, что может на свободе разглядывать её, а она даже не догадывается о его присутствии. Он забыл, что у неё такой смуглый цвет лица. «Это, должно быть, от белой каёмки на лбу…»
На г‑не Шале были чёрные перчатки, в руках он держал какую-то допотопную шляпу; он вытягивал шею и вертел во все стороны своей маленькой птичьей головкой. Вдруг он увидел Антуана и быстро поднёс руку ко рту, как бы желая заглушить крик. Жиз отвела глаза от гроба, и взгляд её упал на Антуана. Она смотрела на него секунды две, будто не узнавая, потом бросилась к нему и зарыдала. Он неловко обнял её. Но похоронная процессия снова двинулась в путь, и Антуан осторожно высвободился из объятий Жиз.
— Пойдём вместе, — шепнула она. — Не оставляй меня одну.
Она вернулась на прежнее место. Антуан последовал за ней.
Г‑н Шаль глядел на них с остолбенелым видом.
— Ах, это вы? — пробормотал он как бы сквозь сон, когда Антуан протянул ему руку.
— Кладбище далеко? — спросил Антуан у Жиз.
— Наш склеп в Левалуа… Есть кареты, — ответила она тихо.
Кортеж медленно пересёк двор.
Катафалк, запряжённый парой лошадей, ждал на улице. Местные жители, взрослые, дети, выстроились у края тротуара. К старым извозчичьим дрогам было прилажено что-то вроде закрытого кузова на три сиденья, высоко, как паланкин на спине слона. Лезть туда пришлось по ступенькам. Места предназначались для Жиз, для г‑на Шаля и распорядителя похорон; но распорядитель уступил своё место Антуану, а сам вскарабкался на сиденье рядом с кучером в треуголке. Экипаж тряхнуло, и он покатился, подпрыгивая на неровной мостовой. Оба священника ехали следом в траурной карете.
Антуан с трудом взобрался на сиденье и тут же почувствовал боль в бронхах. Сразу же начался жестокий приступ кашля, и с минуту он сидел, зажав рот платком, низко наклонив голову.
Жиз поместилась между Антуаном и г‑ном Шалем. Она переждала приступ и тронула Антуана за руку.