Он снова открыл глаза и увидел на низеньком столике возле дивана телефон. И внезапно молодой человек, который столько раз брал в руки эту трубку, представился ему — цветущий, гордый своей силой, властный, вечно в движении, неугомонно счастливый тем, что он живёт и действует. Между ним и этим молодым человеком лежали четыре года войны, бунта и раздумий; он пережил долгие месяцы страданий, внезапную потерю здоровья, преждевременную старость, которая каждую минуту напоминала о себе. Вдруг почувствовав, что теряет силы, он прислонился лбом к спинке стула. Настоящее отступало перед прошлым. Отец, Жак, Мадемуазель — их нет больше. Прежняя жизнь семьи предстала перед ним такой, какой он её видел, когда был молод и здоров. Что бы он не дал, чтобы вернуть это прежнее! Сожаление о том, что ушло, слилось с его теперешней печалью. Он чуть было не позвал Жиз, лишь бы не оставаться одному. Но пока у него ещё хватало сил справляться с собой. Посмотреть правде в глаза. Всё дело в здоровье. Прежде всего — выздороветь. Он решил, не откладывая, серьёзно поговорить со своим учителем, доктором Филипом: они вместе придумают лечение «более эффективное и радикальное». Те методы, которые применяются в Мускье, окончательно его обессилят. Даже странно, что он стал таким немощным, Филип… Жиз… Мысли его смешались. Увезти Жиз в Мускье. Выздороветь. Внезапно он задремал.
Когда через несколько минут он проснулся, Жиз сидела на ручке кресла и глядела на него. Она хмурила брови — сосредоточенно, отчасти даже с тревогой. Он увидел её простое, ничего никогда не умевшее скрывать лицо и всё понял.
— Я стал совсем уродом, правда?
— Нет, просто похудел.
— С осени я потерял девять кило.
— А сейчас тебе лучше?
— Значительно.
— У тебя голос немного… глухой. (Из всех происшедших с ним перемен Жиз больше всего поражал этот слабый, сиплый голос.)
— Сейчас ещё ничего. А иногда, особенно по утрам, я совсем не могу говорить.
Помолчали, потом она вскочила с кресла.
— Снимать?
— Ну, снимай!
Жиз пододвинула стул, села рядом с Антуаном, просунула руку под накидку, чтобы его не простудить, и осторожно стала снимать банки. Она клала их одну за другой себе на колени, потом, взявшись за кончики передника, встала и унесла, чтобы ополоснуть.
Он поднялся; убедившись, что дышать стало гораздо легче, он осмотрел в зеркало свою костлявую спину, покрытую лиловыми кругами, и стал одеваться.
Когда Антуан вышел в столовую, Жиз уже накрывала на стол.
Он оглядел просторную комнату, два десятка стульев, стоявших в ряд у стены, буфет с мраморной доской, за которым в былые времена царил Леон, и сказал;
— А знаешь, как только война кончится, я продам дом.
Жиз недоуменно обернулась и, продолжая расставлять тарелки, пристально поглядела на Антуана.
— Продашь дом?
— Я ничего не хочу оставлять из этих вещей. Ничего. Сниму маленькую квартирку, простую, недорогую. Я…
Он улыбнулся. Он и сам ещё не знал хорошенько, что он сделает, но в одном был уверен: вопреки всему, что казалось таким реальным ещё нынче утром, он никогда не вернётся к прежнему образу жизни.
— Эскалоп, лапша с маслом, клубника. Угодила? — сказала Жиз. Она отказывалась понимать неприязнь Антуана к этой жизни, которую он сам устроил полностью по своему вкусу. Лишённая воображения, она не слишком интересовалась планами на будущее.
— Ты совсем захлопоталась, милая хозяюшка, — заметил Антуан, оглядывая стол.
— Через десять минут всё будет готово. Вот только салфетки найду.
— Я сам поищу.
Чуть ли не всю бельевую занимала складная кровать, — её так и не сложили, не прибрали. В ямке матраса Антуан увидел чётки. На стульях в беспорядке лежала одежда.
«Почему она не ночует в угловой комнате?» — подумал он.
Антуан открыл дверцы одного шкафа, затем второго, третьего. Все три шкафа были набиты новым бельём. Тут были простыни, наволочки, купальные халаты, тряпки, фартуки. Стопки белья — не распакованные ещё и перевязанные красной тесёмкой. Он пожал плечами. «Какая нелепость. Оставить только самое необходимое. Всё прочее на продажу!» Однако он притянул к себе стопку салфеток и вытащил две.
«Знаю почему! Она просто не хотела ночевать в той комнате, потому что там жил раньше Жак…»
Он шёл по коридору медленным шагом, рассеянно ощупывая стены, выкрашенные масляной краской, приоткрывая двери и с любопытством заглядывая в комнаты, будто осматривал чью-то незнакомую квартиру.
В передней он остановился перед двустворчатой дверью, которая вела в его приёмную. Он колебался. Наконец повернул ручку двери. Ставни были закрыты. Мебель, покрытую чехлами, сдвинули к книжным шкафам. Комната казалась поэтому ещё больше. Солнце пробивалось между щелями ставен, и в рассеянном свете кабинет был похож на огромную провинциальную гостиную, куда хозяева заходят только по случаю приезда гостей.