Ему вспомнились последние дни июля 1914 года, газеты, которые приносил Штудлер, споры, тревоги… И посещения Жака. Кажется, Жак приходил к нему вместе с Женни? Не в самый ли день мобилизации?
Прислонившись к косяку, он потихоньку внюхивался в здешний запах — это был всё тот же запах, но более стойкий, более крепкий, чем в других комнатах, а также какой-то другой, душистее… Посредине стоял большой, министерский письменный стол, накрытый простынёй и оттого похожий на детский катафалк.
«Что они здесь нагромоздили?»
Наконец он решился войти и приподнял простыню. Весь письменный стол был завален пачками газет и брошюрами. Сюда с первых же дней войны консьержка сносила кипы справочников, множество каталогов, газет, журналов, а также проспектов, которые присылали ему лаборатории.
«Чем же здесь всё-таки пахнет?» — повторял он про себя. К привычному запаху примешивался какой-то другой, тяжёлый, немного напоминавший аромат бальзама.
Антуан машинально разорвал бандероль с каким-то медицинским журналом, перелистал его. И вдруг он подумал о Рашели. Почему не об Анне? Ведь он не вспоминал о Рашели уже многие месяцы. «Что с ней сталось? Где она теперь? Должно быть, в тропиках со своим Гиршем, далеко от Европы, далеко от войны». Он отложил на камин несколько брошюр, чтобы взять их с собой в Мускье. Сейчас в этих журналах засели сплошь старые врачи, не подлежащие мобилизации. Им-то лафа! Вот они и пользуются и печатают всякую заваль!… Он пробегал глазами оглавления. Изредка попадалась статья, присланная из фронтового госпиталя: какой-нибудь молодой врач, урвав свободный час, описывал интересный случай из своей практики. Главным образом хирург… Хоть в чём-то война пошла на пользу: хирургия двинулась вперёд. Он копался в этой куче, вытаскивал наудачу какую-нибудь брошюрку и бросал на камин. «Если бы только я мог дописать статью насчёт заболеваний дыхательных органов у детей, Себийон, конечно бы, её напечатал в своём журнале».
Пакет, оклеенный разноцветными марками, не похожий на другие, привлёк его внимание. Антуан взял его в руки и понюхал; снова он почувствовал этот странный аромат, который уже привлёк его внимание, а теперь разбудил любопытство; поводя ноздрями, он прочёл на конверте фамилию отправителя: «Мадемуазель Бонне. Госпиталь в Конакри. Французская Гвинея». Марки были проштампованы мартом 1915 года. Три года назад. В недоумении вертел он пакет в руках, взвешивал на ладони. Лекарство? Духи? Он разорвал бечёвку и высвободил из бумаги ящичек прямоугольной формы из какого-то коричнево-красного дерева, плотно забитый гвоздями. «Хм. А как же он открывается?» Антуан поискал глазами какой-нибудь инструмент. Чуть было не отложил ящичек, но вспомнил, что в кармане у него нож, привезённый ещё с фронта. Лезвие со скрипом скользнуло по краю ящичка; лёгкий нажим — и крышка подалась. Одуряющий запах коснулся его ноздрей, запах восточного курения, ладана, мирры, запах знакомый, но которого он, однако, не мог узнать. Осторожно, кончиками пальцев он раздвинул слой опилок: показались маленькие желтоватые шарики, блестящие, но запылённые. И вдруг прошлое ударило ему прямо в лицо: эти жёлтые зёрна — ожерелье из янтаря и мускуса! Ожерелье Рашели!
Он держал ожерелье между пальцами и бережно перетирал зёрна. Взгляд его затуманился. Рашель… Её белоснежная шея, завитки на затылке… Гавр, её отъезд на «Романии» ранним утром… Но откуда это ожерелье? Кто такая мадемуазель Бонне из Конакри? Март 1915 года… Что всё это означает?
Услыхав шаги в коридоре, он быстро спрятал ожерелье в карман. Жиз искала его, пора было завтракать. Она остановилась на пороге, втянула воздух.
— Как странно пахнет!
Антуан накинул простыню на груду брошюр и лекарств.
— Они ведь сюда свалили все лекарства.
— Ты идёшь? Всё готово.
Он пошёл за ней. Ладонь чувствовала, как теплеют в кармане холодные зёрна. Он думал о золотисто-белой коже Рашели.
IV
Когда они уселись рядом в конце длинного стола, Жиз набралась храбрости:
— А теперь поговорим серьёзно о твоём здоровье.
Антуан поморщился. Он вообще сам охотно говорил о себе, О своей болезни, о своём лечении, но ему было приятно, чтобы его просили рассказывать, и поэтому он не спешил отвечать на её вопросы. Он сразу заметил, что вопросы были неглупые. Оказывается, их маленькая Жиз, к которой он всегда относился как к ребёнку, за три года работы в госпитале набралась кое-каких знаний. С ней можно было поговорить о медицине. И это ещё больше сблизило их. Видя, как внимательно она слушает, Антуан подробно описал свой «случай», все фазы, которые прошла его болезнь за последние месяцы. Если бы Жиз отнеслась к его рассказу легкомысленно или наговорила ему кучу ободряющих слов, он, возможно, преувеличил бы свои опасения. Но она слушала с таким напряжённым вниманием, смотрела таким озабоченным, испытующим взглядом, что он перешёл на самый успокоительный тон и заключил: