(С половины сентября 1914 года, после Марны, г‑жа де Фонтанен, которую снедала жажда деятельности, задумала основать госпиталь в Мезон-Лаффите. У неё было там владение, доставшееся от отца, на опушке Сен-Жерменского леса; наниматели-англичане покинули Францию сразу же после объявления войны; старинный дом, таким образом, оказался свободным. Но помимо того, что дом был невелик, он находился далеко от вокзала и магазинов. Тогда-то г‑жа де Фонтанен и обратилась к Антуану с просьбой предоставить ей виллу г‑на Тибо, которая была значительно просторнее её дачи и расположена поблизости от «всего». Антуан, разумеется, согласился и тут же написал Жиз в Париж, чтобы она вместе с прислугой и г‑жой де Фонтанен переоборудовала виллу. Г‑жа де Фонтанен заручилась также сотрудничеством своей племянницы Николь Эке, жены хирурга, окончившей ещё до замужества курсы сестёр милосердия. Тут же был создан специальный комитет под контролем Общества помощи раненым воинам. И полтора месяца спустя наскоро оборудованная вилла Тибо уже значилась в списках Санитарной службы под названием «Госпиталь № 7» и была готова к приёму первой партии выздоравливающих. С тех пор госпиталь № 7, которым управляли г‑жа де Фонтанен и Николь, не пустовал ни одного дня.)
Антуан знал обо всём этом из писем. Он был счастлив, что поместье отца на что-то пригодилось, и особенно радовался за Жиз: её праздная жизнь в Париже тревожила Антуана, и теперь он был доволен, что Жиз нашла тёплый приём в семье Фонтаненов. Но, по правде говоря, он не проявлял большого интереса ни к деятельности госпиталя № 7, ни к даче Фонтаненов, которая под управлением неутомимой Клотильды, бывшей кухарки г‑на Тибо, превратилась в своеобразный фаланстер, — там жили Николь и Жиз, там осел после ампутации ноги Даниэль, там поселилась, по возвращении из Швейцарии, Женни с ребёнком. Поэтому он сейчас с интересом слушал болтовню Жиз; существование маленькой группки людей, о которой он думал не так уж часто, вдруг обрело в его глазах реальность.
— Из нас всех больше всего достаётся Женни, — поясняла Жиз, увлечённая разговором. — Она не только возится с Жан-Полем, но и заведует бельевой; а ты представить себе не можешь, что это такое: стирать, гладить, штопать, изо дня в день вести отчётность, распределять бельё в госпитале на тридцать пять коек, а иной раз на сорок или даже на сорок пять. К вечеру она просто валится с ног. Всю вторую половину дня она проводит в госпитале, но по утрам остаётся на даче из-за малыша… Госпожа де Фонтанен, так та, можно сказать, днюет и ночует в госпитале: она взяла себе комнату над конюшней, помнишь?
Антуану казалось странным, что Жиз (племянница целомудренной Мадемуазель) говорит о Женни и её материнстве как о самой обыкновенной вещи. «Правда, — думал он, — это было три года назад… И потом, что прежде могло показаться скандальным, сейчас, когда происходит всеобщая переоценка ценностей, принимается много проще».
— И ты думал побывать в Париже и не посмотреть нашего малыша? — с упрёком вздохнула Жиз. — Женни будет в отчаянии.
— А ты никому ничего не говори, глупышка.
— Нет, — ответила Жиз странно серьёзным тоном и вдруг потупилась. — От Женни я ничего не желаю скрывать и не буду.
Антуан удивлённо взглянул на неё и промолчал.
— Ты думаешь, тебе продлят отпуск? — снова приступила она.
— Попытаюсь.
— А как?
Он продолжал сочинять:
— Попрошу Рюмеля позвонить в военное учреждение, от которого это зависит.
— Рюмель… — повторила задумчиво Жиз.
— Всё равно я хотел заехать к нему сегодня. Я ни разу не видел его с тех пор, как… Хочу поблагодарить его за хлопоты по нашему делу.
Первый раз в течение этого дня разговор коснулся смерти Жака. Лицо Жиз вдруг передёрнулось, на смуглой коже выступили пятна.
(Осенью 1914 года она долго не хотела верить, что Жак умер. Упорное молчание Жака, сообщение его женевских друзей о его исчезновении, печальная уверенность Женни, Антуана — ничто не могло её переубедить. «Он просто воспользовался тем, что сейчас война, и снова убежал, — упрямо думала она. — Он опять вернётся к нам». И, молясь за упокой его души, продолжала ждать живого Жака. В это-то время она и привязалась к Женни. Привязалась сначала не без расчёта, даже несколько неприглядного: «Когда Жак вернётся, он увидит, что мы дружим; я останусь при них третьей. И, может быть, он будет мне благодарен за то, что я заботилась о Женни во время его отсутствия…» Когда от Рюмеля стало известно о сгоревшем аэроплане, когда она своими глазами прочла копию официального донесения, ей пришлось признать очевидность случившегося. Но в глубине сердца неясное предчувствие говорило, что это ещё не вся правда. Даже теперь бывали мгновения, когда она думала: «А вдруг?»