Жиз снова наклонила голову, чтобы не встречаться взглядом с Антуаном; несколько мгновений она сидела молча, с трудом удерживая слёзы, будто что-то внезапно оборвалось в ней. Наконец, чтобы не разрыдаться, она стремительно поднялась с места и пошла в буфетную.
«Как она раздалась, — подумал Антуан, следя за ней глазами и досадуя, что невольно её огорчил. — Бёдра! Грудь! По фигуре ей можно дать на десять больше, лет тридцать, по крайней мере!»
Он вытащил из кармана ожерелье. Маленькие, пахнувшие мускусом зёрнышки сизо-свинцового оттенка, величиной с вишнёвую косточку, чередовались с бусинами старого янтаря, и формой и цветом напоминавшими мирабель. Такая же темноватая желтизна, чуть прозрачная, чуть тусклая — желтизна перезревшей мирабели. Машинальным движением он вертел ожерелье между пальцами, янтарь теплел, и Антуану казалось, будто он только что снял ожерелье с шеи Рашели.
Когда вошла Жиз с блюдом клубники, вся горечь печали ещё так ясно читалась на её лице, что Антуан почувствовал волнение. Пока она ставила блюдо на стол, он молча погладил её смуглую руку, перехваченную у запястья серебряным браслетом. Жиз вздрогнула; ресницы её затрепетали… Избегая его взгляда, она села на место, и две крупные слезы выступили на её глазах. Потом, не скрывая больше своего горя, она повернулась к Антуану со смущённой улыбкой и несколько мгновений молчала.
— Какая я глупая, — вздохнула она наконец. И стала чинно посыпать клубнику сахаром. Но тут же поставила сахарницу на стол и резко выпрямилась. — Знаешь, отчего я больше всего страдаю, Антуан? Никто вокруг меня не произносит его имени… Женни не перестаёт думать о нём, я это знаю, чувствую; она и маленького так горячо любит потому, что он сын Жака… И Жак всегда с нами, любовь, которую я питаю к Женни, рождена памятью о Жаке. А разве она стала бы относиться ко мне так нежно, разве стала бы обращаться со мной, как с сестрой, не будь этого? Но никогда, никогда Женни не говорит со мной о нём, будто нами обеими владеет какая-то тайна, связывает нас навсегда, и мы никогда не напоминаем о ней ни словом. Но меня это гнетёт, Антуан… Я сейчас тебе скажу, — продолжала она, почти задыхаясь. — Она гордая, Женни, с ней нелегко. Она… Я её хорошо теперь знаю!… Я её люблю, я жизнь бы отдала за неё и за малыша! Но я страдаю. Страдаю оттого, что она такая замкнутая, такая… не знаю, как и сказать… Видишь ли, я думаю, что она мучается мыслью, что Жака все, кроме неё, недооценивали. Воображает, будто лишь она одна его понимала! И во что бы то ни стало, всеми силами души цепляется за то, что была единственной. Вот почему она не желает ни с кем о нём говорить. Особенно со мной! И всё же… Всё же…
Крупные слёзы катились по щекам Жиз, хотя лицо её, внезапно постаревшее, уже не выражало печали, а только страсть, гнев, ещё что-то дикарское, чего Антуан не мог постичь. Он задумался. Он был удивлён: никак он не предполагал, что Женни и Жиз могут сойтись так близко.
— Не знаю, известно ли ей… о моих чувствах к Жаку, — продолжала Жиз тише, но голос её по-прежнему прерывался. — А мне так хотелось бы поговорить с ней об этом в открытую! Мне нечего от неё скрывать… Мне так хотелось бы, чтобы она знала всё! Даже о том знала, что если я её тогда ненавидела — да, да, страстно ненавидела, то сейчас — всё перевернулось; с тех пор как Жак умер, все мои чувства к нему (её загоревшиеся глаза чуть ли не гипнотизировали) я перенесла на неё, на их ребёнка!
Антуан уже почти перестал слушать, он видел только вздрагивающие тёмные веки Жиз, длинные ресницы, которые медленно подымались и опускались, то открывая, то приглушая сверкание зрачков, подобно мигающему свету маяка. Он подпёр щёку рукой и с наслаждением вдыхал аромат, который шёл от его пальцев, всё ещё пропитанных благовонием мускуса.
— Теперь они двое — вся моя семья, — снова заговорила Жиз, делая над собой усилие, чтобы казаться спокойной, — Женни обещала мне, что не оставит меня никогда…
«Если бы я предложил, согласилась бы она поселиться со мной?» — подумал Антуан.
— Да, обещала. И, что бы ни случилось в дальнейшем, это облегчает мне жизнь, помогает мириться с будущим, понимаешь? Для меня на свете не существует теперь никого, кроме неё и нашего маленького!
«Нет, не согласится», — решил он. Однако он с удивлением улавливал в звуках её дрожащего голоса какие-то диссонирующие ноты, говорившие о многом… «Как много странного, — думалось ему, — в этой близости двух женских сердец, двух вдовьих сердец! Нежность, конечно. Но и наверняка ревность. И не без ядовитой примеси ненависти. И всё это образует ту буйную мешанину, которая дьявольски похожа на любовь».