Жиз продолжала говорить; но теперь уже этот неудержимый монолог-жалоба облегчал ей сердце.
— Какое удивительное существо Женни… Благородная, деятельная… Чудесная! Но как она сурова со всеми. Сурова, даже несправедлива к Даниэлю… И ко мне тоже, я это чувствую… О, она имеет на это право, я ведь ничто по сравнению с ней! Но не всегда же она права. Она в ослеплении, она верит только себе, не допускает и мысли, что кто-нибудь может думать по-иному, чем она… А ведь я ничего не требую особенного! Если она не хочет, чтобы Жан-Поль рос в вере своего отца, пусть так, я не в силах её переубедить… Но пусть она хотя бы окрестит его у пастора! — Взгляд Жиз стал жестоким; и так же, как некогда Мадемуазель, она упрямо покачала головой, наморщив выпуклый лоб и непримиримо стиснув губы. — А ты как считаешь? — воскликнула она, вдруг повернувшись к Антуану. — Пусть делает из него протестанта, если хочет! Но пусть не воспитывает сына Жака, как какую-нибудь собачонку!
Антуан сделал уклончивый жест.
— Ты не знаешь нашего малыша, — продолжала Жиз. — Это натура страстная, ему будет нужна вера!… — Она вздохнула и вдруг добавила уже другим, страдальческим тоном: — Совсем как Жак! Ничего не случилось бы, если бы Жак не утратил веры! — И снова лицо её, удивительно подвижное, преобразилось, смягчилось, и восхищённая улыбка всё ярче светилась в её глазах. — Он так похож на Жака, наш мальчик! Такой же тёмно-рыжий, как и Жак! Его глаза, его руки! И в три года — такой своевольный! Такой норовистый, а иногда хитрый. — В голосе её не осталось и следа прежней злобы. Она рассмеялась от всего сердца. — Он зовёт меня «тётя Жи».
— Ты говоришь, своевольный?
— Совсем как Жак. Те же вспышки гнева, помнишь? Глухого гнева… И тогда он убегает в самый дальний конец сада и что-то там обдумывает своё.
— Умный?
— Очень. Всё понимает, угадывает. И какая чуткость! От него всего можно добиться лаской. Но если ему противоречить, если что-нибудь запретить, он хмурит брови, сжимает кулачки, себя не помнит. Настоящий Жак. — Она помолчала, задумалась о чём-то. — Даниэль очень удачно его снял. Кажется, Женни послала тебе карточку?
— Нет. Женни никогда не посылала мне ни одной фотографии своего сына.
Жиз удивлённо подняла на Антуана глаза, как бы спрашивая о чём-то, хотела что-то сказать, но удержалась.
— У меня в сумочке есть его карточка… Хочешь посмотреть?
— Конечно.
Жиз притащила сумочку и вынула оттуда две маленькие любительские фотографии.
На одной, очевидно прошлогодней, Жан-Поль был снят со своей матерью: это была прежняя, но немного пополневшая Женни, лицо стало круглей, черты спокойные, даже строгие. «Она будет похожа на госпожу де Фонтанен», — подумал Антуан. Женни была в чёрном платье; она сидела на ступеньке террасы, прижав к себе сына.
На другой, очевидно, более поздней карточке Жан-Поль был снят один: на нём было полосатое джерси, плотно облегавшее его маленькое, на редкость крепкое тельце; он стоял, весь напрягшись, сердито нагнув головёнку.
Антуан долго смотрел на обе карточки. Вторая особенно напомнила ему Жака; та же форма головы, тот же проницательный взгляд исподлобья, тот же рот, челюсть, крупная челюсть, как у всех Тибо.
— Видишь, — поясняла Жиз; она стояла, наклонившись, за плечом Антуана, — он тут играл песком. Видишь, вот тут его лопатка; он бросил её, рассердился, потому что прервали его игру, и отошёл к стене…
Антуан поднял голову и улыбнулся.
— Значит, ты очень любишь малыша, да?
Жиз ничего не ответила, но улыбнулась, и ничто не могло быть красноречивее этой открытой улыбки, полной восхищения и нежности.
И вдруг — Антуан ничего и не заметил — она смутилась, как смущалась каждый раз, вспоминая тот свой бессмысленный поступок… (Случилось это два года назад, нет, даже больше: Жан-Поль был совсем крошка, его ещё не отняли от груди… Жиз очень любила держать его на руках, баюкать, смотреть, как он засыпает у неё на коленях; и когда она видела, как Женни кормит ребёнка, яростное чувство отчаяния, зависти овладевало ею. Однажды вечером Женни оставила ребёнка под её присмотром, в воздухе висела предгрозовая гнетущая духота, и Жиз, повинуясь безотчётному искушению, унесла малыша к себе в комнату, заперлась там и дала ему грудь. Ох, как жадно он припал к соску крошечным ротиком; он сосал её грудь, кусал, тискал… Жиз страдала несколько дней: больше от синяков, чем от угрызений совести. Совершила ли она грех? Она немножко успокоилась лишь после того, как полунамёками призналась в своём проступке на исповеди и сама наложила на себя длительное покаяние. И уже никогда не повторяла этого больше…)