— А часто у него так бывает? Вот, что он не хочет слушаться? — спросил Антуан.
— О да, очень часто! Но Даниэль с ним справляется. Он больше всех слушается Даниэля. Должно быть, потому, что Даниэль — мужчина. Да, да. Он обожает мать; и меня тоже очень любит. Но мы женщины. Как бы тебе объяснить? Он уже и сейчас ясно сознаёт своё мужское превосходство. Не смейся, пожалуйста. Поверь мне. Это чувствуется в десятках мелочей.
— Я склонен думать, что ваш авторитет слабее в его глазах потому, что вы всегда с ним; а с дядей он бывает реже…
— Как реже? Но ведь он чаще бывает с дядей, чем с нами, потому что мы в госпитале. Даниэль, наоборот, сидит с ним почти целый день.
— Даниэль?
Жиз сняла руку с плеча Антуана, слегка отодвинулась и села.
— Ну да. Почему это тебя удивляет?
— Я что-то плохо представляю себе Даниэля в роли няньки…
Жиз не поняла его слов; она узнала Даниэля уже после ампутации.
— Наоборот. Малыш составляет ему компанию. Дни у нас в Мезоне длинные.
— Но теперь, когда Даниэля освободили от военной службы, он ведь может начать работать?
— В госпитале?
— Нет, рисовать, как прежде?
— Рисовать? Я никогда не видала, чтобы он рисовал…
— А часто он ездит в Париж?
— Никогда не ездит. Он всё время или на даче, или в саду.
— Ему действительно так трудно ходить?
— О нет, вовсе не потому. Надо приглядеться, чтобы заметить его хромоту, особенно теперь, с новым протезом… Ему просто никуда не хочется выезжать. Он читает газеты. Присматривает за Жан-Полем, играет с ним, гуляет с ним около дома. Иногда помогает Клотильде почистить горошек или ягоды для варенья. Иногда разравнивает граблями песок перед террасой. Но редко… Мне кажется, что он просто такой человек — спокойный, безразличный, немного сонный…
— Это Даниэлъ-то?
— Ну да.
— Никогда он не был таким, как ты говоришь… Он, должно быть, очень несчастлив.
— Да что ты. Он, по-моему, даже никогда не скучает. Во всяком случае, никогда не жалуется. Если он и бывает иной раз угрюмым, — только не со мной, а с другими, — так это потому, что к нему не умеют подойти. Николь его дразнит, подзадоривает, и зря; Женни тоже не умеет к нему подступиться, она оскорбляет его своим молчанием, жестокостью. Женни добрая, очень добрая, но она не умеет это показать; никогда у неё не находится слова, жеста, от которого становится легко на душе.
Антуан уже смирился и молчал. Но вид у него был такой ошеломлённый, что Жиз рассмеялась.
— Ты, должно быть, просто не знаешь Даниэля. Он всегда был немного избалован… И ужасно ленивый!
Они давно кончили завтрак. Жиз взглянула на часы и быстро поднялась.
— Сейчас уберу со стола, а потом поеду.
Она стояла перед ним и не спускала с него нежного взора. Ей было тяжело оставлять Антуана в пустой квартире одного, больного. Она хотела сказать ему что-то, но не решилась. Дружеская, робкая улыбка мелькнула в её глазах, потом улыбнулись и губы.
— А если я к концу дня заеду за тобой? И если ты проведёшь вечер с нами в Мезоне, всё лучше, чем оставаться здесь одному!
Он отрицательно покачал головой.
— Во всяком случае, не сегодня. Вечером я должен повидаться с Рюмелем. А завтра я у Филипа. И потом, здесь у меня разные дела, надо найти выписки…
Он размышлял. Вполне можно возвратиться в Мускье в пятницу вечером. Следовательно, ничто не помешает провести два дня в Мезон-Лаффите.
— А куда вы меня поместите?
Прежде чем ответить, Жиз быстро наклонилась к нему и поцеловала с сияющим радостью лицом:
— Где? Ну конечно, на даче! Там есть две свободные комнаты.
Он всё ещё держал в руке фотографию Жан-Поля и время от времени бросал на неё взгляд.
— Ладно, постараюсь продлить отпуск… И завтра к концу дня… — Он протянул руку, в которой была карточка Жан-Поля. — Можно взять себе?
V
Хотя было воскресенье, Рюмель сидел в своём кабинете на Кэ-д’Орсе, куда и позвонил ему Антуан, оставшись один после ухода Жиз. Дипломат выразил сожаление, что не располагает свободным временем, и попросил Антуана заехать за ним, чтобы вместе поужинать.
В восемь часов Антуан подъехал к зданию министерства. Рюмель поджидал его внизу у лестницы, где горела синяя лампочка. В полумраке, предусмотренном правилами военного времени, бесшумно сновали запоздалые посетители и чиновники, расходившиеся по домам; вестибюль казался полным странных, таинственных теней.
— Поедем к «Максиму», вам нужно немного встряхнуться после лазаретной жизни, — предложил Рюмель, с любезной и покровительственной улыбкой подводя Антуана к автомобилю с флажком на радиаторе.