В комнате царила полутьма. Антуан ещё не вставал. Он слышал, как стучала Клотильда; но по утрам до ингаляции афония так усиливалась, что он даже не пытался заговорить. Это-то он и старался объяснить Клотильде жестами.
Хотя объяснение сопровождалось успокаивающей улыбкой, Клотильда продолжала в оцепенении стоять на пороге, высоко подняв брови от неожиданности и испуга; видя, что Антуан не может выговорить ни слова, — а накануне вечером он заходил поболтать к ней на кухню, — она в первую минуту решила, что у него удар и он лишился языка. Антуан разгадал её мысли, улыбнулся ещё раз, сделал знак, чтобы она поднесла поднос к постели, и, взяв блокнот с ночного столика у изголовья, нацарапал карандашом:
«Прекрасно провёл ночь. Но по утрам не могу говорить».
Клотильда медленно прочла записку, с минуту в оцепенении глядела на Антуана, потом заявила без обиняков:
— Боже ты мой! Вот уж никак не думала, что господин Антуан в таком состоянии… Здорово же они вас отделали!
Она подняла шторы. Утреннее солнце залило комнату. Небо было синее; через окно, обрамлённое диким виноградом, который свешивался с деревянного балкона, виднелись сосны, росшие поблизости, а там, дальше, на фоне Сен-Жерменского леса, уже зазеленевшие верхушки деревьев вздрагивали от дыхания ветерка.
— Хоть кушать-то господин Антуан может? — спросила Клотильда, подходя к постели. Она налила в чашку тёплого молока, отошла к дверям и, сложив под передником руки, внимательно смотрела, как Антуан макает в молоко маленькие кусочки хлеба. Он глотал с таким трудом, что она не удержалась:
— Никто этого не ждал, нет уж, никто! Мы знали, что господин Антуан отравлен газами. Но у нас говорили: «Газы — всё лучше, чем рана». А выходит, что нет!… Правда, я в болезнях не разбираюсь. Когда господин Антуан нам написал, — мне и сестре моей Адриенне, — чтобы мы ехали вместе с мадемуазель Жиз к госпоже Фонтанен, сестра сразу же говорит: «Я буду ухаживать за ранеными». А я так сказала: «Всё, что угодно: кухня, хозяйство, — никогда я от работы не бегала. Только не за ранеными ходить, это дело не по мне». Потому наши хозяйки и взяли Адриенну в госпиталь, а я осталась на даче. Я не жалуюсь, хотя работы хоть отбавляй. Господин Антуан сам понимает; чтобы всё здесь держать в порядке, одному человеку нужно двадцать пять часов в сутки иметь. Но, по мне, всё же лучше, чем раны промывать.
Антуан, улыбаясь, слушал её речи. (Раз уж не выходит с Жиз, было бы неплохо, если бы за ним ухаживала преданная их семье Клотильда. Жаль только, что работа сиделки ей не по вкусу.)
Желая показать Клотильде, что он понимает, сколь тяжело бремя её обязанностей, Антуан с серьёзным видом поджал губы и покачал головой.
— Я не жалуюсь, — заключила она в порыве раскаяния. — Если хорошенько разобраться, то не так уж это страшно. Хозяйки почти всё время в госпитале. Я их вижу только к обеду. А к завтраку у меня только господин Даниэль да госпожа Женни с малышом.
Клотильда говорила непривычно фамильярным тоном, как будто годы войны уничтожили прежнее расстояние между нею и хозяевами, оглушала его своей болтовнёй, без стеснения судила обо всех членах семьи. «Мадемуазель Жиз всегда такая любезная с нами…» «Госпожа Фонтанен на самом деле не гордая, но с ней стесняешься, не знаешь никогда, как к ней подступиться…» «Госпожа Николь хоть и рассеянная, а с ней держи ухо востро!…» «Госпожа Женни даром слов не тратит, работает за двоих, а уж умница-то какая…» И всё время она поминала «малыша» с восхищением и нежностью:
— Малыш себя ещё покажет! И он будет командовать не хуже покойного господина Тибо. («А ведь правда, он внук нашего Отца», — подумал Антуан.) Он и сейчас бы всех оседлал, дай ему волю… Господин Антуан и представить себе не может: ну, просто ртуть! Никого на свете не слушает… Счастье ещё, что господин Даниэль смотрит за ним: я ведь работаю — где же мне успеть? С него ни на минуту глаз нельзя спустить… А господина Даниэля это занимает: целый день он один, только и делает, что жуёт да жуёт свою резинку, вот и забавляется с ребёнком… — Она покачала головой и с многозначительным видом добавила: — Что там ни толкуй, но по нынешним временам многие ничего не имеют против, чтобы остаться без ноги…
Антуан взял блокнот и написал: «А Леон?»
— Ох, бедняга Леон!… — Ничего нового она о нём сообщить не могла. (Леона взяли в плен под Шарлеруа на следующий же день, как он прибыл на фронт; узнав номер его лагеря, Антуан поручил посылать ему каждый месяц продуктовую посылку. Каждые три месяца Леон регулярно присылал благодарственную открытку, но ничего о своём житье не сообщал.) — Известно ли господину Антуану, что он просил прислать ему флейту? Мадемуазель Жиз купила ему флейту в Париже.