Как будто внезапно заскучав, Жан-Поль соскочил на землю.
— Ты куда? — в один голос спросили дядя Дан и дядя Антуан.
— К маме.
Подпрыгнув сначала на одной ножке, потом на другой, мальчик весело побежал к домику. Антуан и Даниэль переглянулись.
Даниэль вытащил из кармана пачку жевательной резины и предложил Антуану.
— Нет, спасибо.
— Всё-таки развлечение, — объяснил Даниэль. — Я бросил курить.
Он взял резинку, положил в рот и начал медленно жевать.
Антуан, улыбаясь, глядел на него.
— Вы напомнили мне один фронтовой случай… В Виллер-Бретонне… Мы разместили наш госпиталь на ферме, которую перед тем занимал американский санитарный отряд. Наши санитары буквально весь день отбивали молотками целые наслоения этой самой жвачки, которую грязнули американцы поприклеивали всюду — к плинтусам, к дверям, к столам, к скамейкам… И она твердеет, как цемент, эта пакость… Если англосаксонская оккупация продлится ещё несколько лет, все здания в Артуа и Пикардии потеряют свои первоначальные очертания и превратятся в бесформенные нагромождения жевательной резины… — Лёгкий приступ кашля прервал его слова. — Подобно тому, как некоторые скалы на Тихом океане превратились в горы гуано!
Даниэль улыбнулся, и Антуан, который так же, как и Жак, всегда поддавался прелести этой улыбки, с радостью заметил, что она не утратила своего обаяния, несмотря на расплывшиеся черты лица, верхняя губа при улыбке всё так же медленно и лукаво ползла влево, а в полузакрытых глазах вспыхивал насмешливый огонёк.
Антуан всё ещё кашлял. Потеряв надежду отдышаться, он нетерпеливо махнул рукой.
— Вы сами видите, каким старым кашлюном я стал, — с трудом вымолвил он. Потом, передохнув немножко: — Они здорово нас отделали, как говорит Клотильда. Но мы, разумеется, ещё находимся в числе привилегированных!
С минуту оба помолчали. На сей раз молчание прервал Даниэль.
— Вот вы меня спросили, читаю ли я газеты. Очень редко. Я слишком много думаю о войне. Ни о чём другом думать я не могу… Читать сводки, когда знаешь так, как это знаем мы, что должно означать: «Некоторое оживление на таком-то фронте…» или: «Удачная атака на участке…» Нет! — Он откинул голову на спинку шезлонга и, закрыв глаза, продолжал вполголоса: — Надо самому пережить атаку, и пережить её в пехоте, чтобы понимать… Пока я был в кавалерии, я не знал, что такое война. А ведь я ходил тогда в атаку раза три… И об этом тоже не расскажешь… Но всё это ничто по сравнению с атакой пехоты с «вылазкой» в заранее назначенный час, с штыковой атакой. — Он вздрогнул, открыл глаза и пристально посмотрел перед собой, яростно жуя свою резинку, потом проговорил: — В сущности, сколько нас таких в тылу, которые знают, что такое война? Те, что вернулись, — сколько их? Да и к чему они станут рассказывать? Они не могут, не хотят ничего говорить. Они знают, что их не поймут.
Даниэль замолчал, и некоторое время оба сидели, не говоря ни слова, даже не глядя друг на друга. Потом заговорил Антуан, слабым голосом, прерываемым приступами кашля.
— Бывают минуты, когда я стараюсь убедить себя, что это действительно последняя, что после такой войны новые войны невозможны, да, невозможны. Временами я в этом уверен… Но в иные моменты начинаю сомневаться… Перестаю понимать…
Даниэль молча двигал челюстями, рассеянно глядя по сторонам. О чём он думал?
Антуан замолчал. Даже короткий разговор утомил его. Но он возвращался мыслью всё к тому же, в сотый, в тысячный раз.
«Охватывает ужас, когда хладнокровно взвешиваешь всё, что препятствует установлению мира между людьми, — думал он. — Сколько веков пройдёт ещё, прежде чем нравственная эволюция — если только нравственная эволюция вообще существует — излечит человечество от врождённого преклонения перед грубой силой, от того фанатического наслаждения, которое испытывает человек, — человек как разновидность животного мира, — торжествуя с помощью насилия, с помощью насилия навязывая своё мироощущение, своё представление о жизни другим, более слабым, тем, что чувствуют иначе, живут иначе, чем он!… И потом существует политика, правительства… Для правителей, которые развязывают войну, для людей власти, которые решают, быть войне или нет, и делают её руками других, война останется всегда лёгким, даже соблазнительным выходом в минуты любого краха. И можно ли надеяться, что правительства никогда не прибегнут к этому? Ну что ж! Значит, надо добиваться, чтобы это стало для них невозможным; надо, чтобы идеи пацифизма так глубоко укоренились в общественном мнении, так широко распространились бы, чтобы стали непреодолимым препятствием для воинственной политики правителей. Но надеяться на это химера. Да и будет ли торжество пацифизма прочной гарантией мира? Предположим даже, что в наших странах пацифистская партия придёт к власти; кто поручится, что в один прекрасный день она не поддастся соблазну начать войну ради того, чтобы распространить путём насилия пацифистскую идеологию во всём мире?»