— Жан-Поль! — весело крикнула ещё издали Клотильда.
Она несла на подносе миску с овсяной кашей, компот, чашку молока и поставила завтрак на столик в саду.
— Жан-Поль! — позвал Даниэль.
Мальчик со всех ног нёсся через площадку, залитую солнцем. Голубой джемпер, побелевший от стирки, был такого же цвета, как его глаза. Его сходство с Жаком-ребёнком снова поразило Антуана, когда Клотильда сильными руками подняла мальчика и он позволил себя усадить на стул.
«Такой же лоб, — думал он. — Такой же рыжеватый оттенок волос… Такой же смуглый цвет лица, такие же веснушки вокруг наморщенного носика…» Он улыбнулся мальчику, но тот, решив, что дядя смеётся над ним, отвернулся, потом, нахмурив брови, сердито взглянул на него исподлобья. Трудно было определить выражение его глаз, похожих на глаза Жака, так было оно изменчиво: то они смеялись и смотрели лукаво, то темнели гневом, то, как сейчас, становились дикими, холодными, словно сталь. Но, как ни менялось выражение глаз, взор поражал редкостной остротой, наблюдательностью.
Через освещённую солнцем площадку прошла Женни. Рукава были засучены, пальцы слегка вспухли от воды, передник намок. Она улыбнулась Антуану еле заметной, но нежной улыбкой.
— Как вы провели ночь? Нет, у меня руки мокрые… Хорошо спали?
— Гораздо лучше, чем обычно, благодарю вас.
Глядя на расцветшую в материнстве, пополневшую Женни, так просто занимавшуюся домашним хозяйством, Антуан вдруг вспомнил скрытную, сдержанную девушку в строгом английском костюме тёмного сукна и в перчатках, такую, какую Жак привёл к нему на Университетскую улицу в день мобилизации.
Она повернулась к Даниэлю.
— Будь добр, покорми его сам, я ещё не развесила бельё. — Она подошла к сыну, подвязала ему салфетку и поцеловала в тоненькую птичью шейку. — Жан-Поль, будет умником, дядя Дан покормит его. Я сейчас приду, — добавила она, уходя.
— Хорошо, мама (он произносил «ма-ма», отчётливо разделяя слоги, совсем как в своё время Женни и Даниэль).
Даниэль поднялся с шезлонга и сел рядом с мальчиком. Он, по-видимому, мысленно продолжал беседу, потому что, как только. Женни отошла, сказал, будто их и не прерывали:
— И ещё есть одно, о чём невозможно говорить, чего никогда не достигнут здесь, в тылу: то чудо, которое совершается всякий раз, как человек попадает в зону огня. Прежде всего — чувство высшего освобождения, которое даётся безраздельным подчинением случаю, тем, что выбор заказан и любое проявление индивидуальной воли упразднено; и потом, — продолжал он дрогнувшим голосом, который выдавал волнение, — чувство товарищества, братства, которое поголовно устанавливалось там, когда всем грозила опасность… Вот вам доказательство моей правоты; стоило нам отойти в тыл на какие-нибудь четыре километра, чтобы снова стать обыкновенными людьми.
Антуан молча кивнул. О войне он вынес воспоминание прежде всего как о грязи и крови. Но он понимал, что хотел сказать Даниэль. Он тоже наблюдал это «чудо», это таинственное рождение братства воинов в зоне огня, это очищение личности, стремительное формирование коллективной и братской души под бременем общего рока.
Жан-Поль, притихший в присутствии Антуана, молча глотал кашу, которой его кормил дядя; видно было, что Даниэлю не внове обязанности няньки. Не прерывая разговора, он ловко подносил к широко открытому рту ребёнка полную ложку.
«Вот то, что я вижу сейчас тут, — подумал вдруг Антуан, — вот чего никак нельзя было предугадать. Даниэль — калека. Даниэль опустившийся, небритый, превращённый в няньку!… А этот малыш и есть сын Женни и Жака!… И, однако ж, это так! И даже нисколько меня не удивляет. Так убедительна реальность… Так велика власть реальности над нами… Когда что-нибудь совершалось, мы и не представляем, что оно могло бы не произойти совсем!… Или произойти иначе». Мгновение он барахтался в этих неясных мыслях. «Если бы тут был Гуаран, не избежать бы мне рассуждений о свободе воли», — подумал он.
— Не зевай по сторонам, — проворчал дядя Дан.
Когда кашу сменил сливовый компот, кормёжка пошла медленнее. Жан-Поль рассеянно следил глазами за Женни, которая, переходя от одного конца площадки к другому, развешивала бельё на решётке курятника; и Даниэлю приходилось ожидать, держа ложку наготове, пока Жан-Поль соблаговолит открыть ротик. Но Даниэль не терял терпения.