Женни торопилась окончить работу, чтобы сменить брата. Антуан снова взглянул на неё, когда она вновь проходила через залитую солнцем площадку; передник она уже сняла и на ходу опускала рукава. Женни хотела было освободить Даниэля, но тот запротестовал.
— Не надо. Мы кончили.
— А молочко? — спросила она весело. — Ну живо, живо! Что скажет дядя Антуан, если Жан-Поль не будет пить молоко?
Жан-Поль, подняв локоть, хотел было оттолкнуть чашку, но передумал и взглянул на Антуана своевольно, с вызовом. Он ждал какого-то подвоха. Видя, что Антуан сообщнически улыбнулся ему и незаметно для всех подмигнул, мальчик на минуту задумался; затем мордочка его засияла лукавством и, не спуская глаз с Антуана, как бы призывая его в свидетели своего послушания, он одним духом осушил чашку.
— А теперь Жан-Поль пойдёт поспит, а мама с дядей Антуаном и дядей Даном будет завтракать, — сказала Женни, развязывая салфетку и помогая малышу слезть с высокого стульчика.
Даниэль и Антуан остались вдвоём.
Сделав несколько шагов по террасе, Даниэль отодрал от ствола платана узенькую полоску коры, рассеянно оглядел её со всех сторон и растёр между пальцами, вытащил из кармана жевательную резинку и положил в рот. Затем снова удобно растянулся в шезлонге.
Антуан молчал. Он думал о Даниэле, о войне, об атаках; думал о таинственном братстве фронтовиков. В Мускье молодой Любен, который чем-то напоминал Антуану его бывшего сотрудника, юного Манюэля Руа, взволнованно прерывающимся голосом заявил как-то за обедом, глядя на всех печальными глазами: «Говорите что хотите, но в войне есть своя красота». Ещё бы — двадцатилетний юнец попал в казармы прямо с университетской скамьи; с футбольного поля — в окопы; пришёл на фронт, не начав ещё жить, не оставив ничего позади себя. Он был по-мальчишески упоён этим опасным спортом. «Красота войны», — думал Антуан. — Где она? Стоит ли говорить о ней, если существуют все те ужасы, которые я видел?»
И вдруг он вспомнил. Сентябрьской ночью — было это в 1914 году, во время длительных боёв, которые Антуан для себя всё ещё именовал «Провенские вылазки» и которые были известны под именем битвы на Марне, — ему пришлось быстро сворачивать свой пункт под ураганным огнём. Когда раненых удалось эвакуировать в тыл, он вместе со своими санитарами ползком пробрался через окопы, вышел из-под обстрела и вдруг увидел какой-то домишко без крыши, но зато крепкие стены и погреб могли послужить надёжным временным убежищем. Но тут неприятельская артиллерия изменила прицел. Снаряды стали ложиться ближе. Антуан приказал своим людям спуститься в погреб, сам закрыл за ними крышку и остался один. Так он стоял минут двадцать в нижнем этаже домика, прислонясь к косяку и поджидая конца обстрела. И тут-то и случилось «это», Страшный взрыв внезапно раздался в тридцати — сорока метрах, клубы известковой пыли заставили Антуана спешно отступить вглубь, и тут он неожиданно наткнулся на своих людей, молча стоявших в полумраке. Зачем они пришли сюда? Видя, что их врач не пожелал спрятаться вместе с ними, они открыли люк, один за другим поднялись по лестнице и молча выстроились позади своего начальника.
«Всё же момент был довольно скверный, — подумал Антуан. — Но это проявление солидарности, преданности доставило мне радость, я её не забуду никогда… И если бы в эту ночь какой-нибудь Любен заявил, что „в войне есть своя красота“, я, быть может, сказал бы: „Да“.»
И тут же спохватился: «Нет, не сказал бы»!
Даниэль удивлённо повернул голову: Антуан, сам того не замечая, произнёс последние слова вполголоса.
Он улыбнулся.
— Я хотел сказать… — начал он.
Улыбка у него вышла виноватая. От дальнейших объяснений он отказался и замолчал.
Было слышно, как в доме плачет Жан-Поль: он раскапризничался и не желал ложиться спать.
VIII
Женни уложила сына в кроватку и, как всегда, пока он засыпал, начала бесшумно переодеваться, чтобы сразу же после завтрака идти в госпиталь, где она работала в бельевой. Проходя мимо окна, она сквозь тюлевую занавеску заметила Антуана и Даниэля, беседовавших под платаном. Слабый голос Антуана не долетал до неё; и хотя она слышала монотонную речь Даниэля, временами произносившего громко какую-нибудь отдельную фразу, она не могла различить ни слова.
Она вспомнила их обоих молодыми, здоровыми, беспечными, переполненными честолюбивых замыслов, и сердце её болезненно сжалось. А теперь, что сделала с ними война! Но всё-таки они уцелели, они здесь! Оба они живы! Они поправятся: к Антуану вернётся голос, Даниэль свыкнется со своей хромотой; скоро они начнут жить прежней жизнью! А Жак! Ведь и он мог бы видеть пусть не здесь — это смеющееся майское утро… Она бросила бы всё, лишь бы быть вместе с ним… Они вдвоём воспитывали бы сына… Но всё кончено, кончено навсегда!