Он отвёл вопрошающий взгляд от загадочного лица на портрете и посмотрел на Женни. Она продолжала рассказывать, и чудесное внутреннее волнение преобразило её.
«Впрочем, — думал он, — я сам не совершил ничего, что давало бы мне право судить тех, кто ради своей веры идёт на самые крайние действия… Тех, кто мужественно пытался совершить невозможное».
— Вот что больше всего мучит меня, — продолжала Женни, помолчав немного, — ведь он не знал, что у нас будет ребёнок. Не переставая говорить, она собрала листки, спрятала их в ящик. Потом снова помолчала. И, как бы продолжая думать вслух (Антуан был бесконечно ей благодарен за эту простоту и доверие): — Знаете, я счастлива, что маленький родился в Базеле, там, где провёл последние дни его отец, там, где он, без сомнения, пережил самые полные часы своей жизни…
Всякий раз, когда она вспоминала Жака, синева её глаз делалась глубже, бледные щёки слегка розовели и на лице появлялось какое-то непередаваемое выражение, пламенное и как бы ненасытное, впрочем, тут же потухавшее.
«Любовь отметила её навеки, — подумал Антуан. Его это раздражало, и он сам удивлялся своему раздражению. — Нелепая любовь, — не мог не думать он. — Между двумя натурами, столь явно неподходящими друг другу, любовь могла быть только следствием недоразумения… Недоразумение, которое, вероятно, длилось бы недолго, но которое живёт и сейчас в её воспоминаниях о Жаке, в каждом её слове о нём!» (Антуан вообще придерживался именно той теории, что в основе всякой страстной любви неизбежно лежит недоразумение, некая великодушная иллюзия, ошибка, ложное представление, которое составляют себе любящие друг о друге и без которого любить слепо невозможно.)
— На мне лежит трудная обязанность, — продолжала Женни, — воспитать Жан-Поля таким, как Жак хотел бы видеть своего сына. Временами это меня просто пугает… — Она подняла голову, глаза её загорелись гордым блеском. Казалось, она хотела сказать: «Я верю в себя». Но сказала: — Я верю в малыша!
Антуан был восхищён стойкостью, мужеством, с каким она глядела в будущее. По тону некоторых её писем он представлял Женни совсем другой, менее решительной, менее неуязвимой, не так хорошо подготовленной к своей роли. И с радостью убедился, что ей удалось уйти из-под одержимости отчаянием, хотя обычно большинство женщин, перенёсших тяжкое испытание, охотно отдают себя целиком на съедение своему горю, дабы возвеличить в собственных глазах и в глазах людей свою разбитую любовь. Да, Женни нашла спасительный исход, сумела справиться с собой и сама направляла свою жизнь. Антуану хотелось дать ей понять, как глубоко он уважает её за это:
— Всем своим поведением вы доказали силу вашей закалки.
Она молча выслушала его. Потом совсем просто произнесла:
— Здесь нет никакой заслуги с моей стороны… Больше всего мне помогло, как мне кажется, то, что мы с Жаком жили врозь. Его смерть не изменила ни хода моей повседневной жизни, ни моих привычек… По крайней мере, сначала мне это помогало… А потом появился маленький. Ещё задолго до его рождения то, что он существует, стало мне огромной поддержкой. В моей жизни появилась цель: воспитать ребёнка, которого Жак мне оставил. — Она снова помолчала. Затем заговорила: — Трудная это задача… Этим маленьким существом так непросто руководить! Иногда мне прямо страшно. — Женни взглянула на Антуана испытующе, почти подозрительно. — Даниэль, конечно, говорил вам о нём?
— О Жан-Поле? Да ничего особенного.
Он сразу же почувствовал, что брат и сестра расходятся в оценке характера ребёнка, и это вызывает между ними рознь.
— Даниэль уверен, что Жан-Полю доставляет удовольствие не слушаться. Это несправедливо. И к тому же неверно. Во всяком случае, всё куда более сложно… Я долго над этим думала. Правда, мальчик как-то инстинктивно склонен всему говорить «нет». Но тут не злая воля — тут потребность противопоставить себя другим. Нечто вроде потребности доказать самому себе, что он существует… И эта потребность — проявление внутренней несокрушимой силы столь очевидное, что нельзя даже сердиться… Это говорит его инстинкт, подобный инстинкту самосохранения! Я по большей части даже не решаюсь его наказывать.
Антуан слушал её с живым интересом и жестом попросил продолжать.