— Вы меня понимаете? — сказала Женни, спокойно и доверчиво улыбаясь. — Вы привыкли к детям, и вас это, возможно, не удивляет… Я же часто становлюсь в тупик перед его строптивым нравом. Да, порой, когда он меня не слушается, я смотрю на него даже в каком-то оцепенении, с каким-то робким изумлением, более того, почти с восхищением — так же, как я наблюдаю за ним, как он растёт, развлекается, начинает понимать. Если он в саду один и упадёт — он заплачет; если ушибётся при нас — заплачет только в крайности… Без всякой видимой причины он отказывается от конфеты, которую я ему предлагаю; но проберётся потихоньку в комнату и утащит всю коробку; нет, не из желания полакомиться — он даже не пытается её открыть, — или засунет под валик кресла, или зароет в куче песку. Зачем? Просто, я думаю, из желания проявить свою независимость… Если я его браню, он молчит; всё его маленькое тельце напрягается от возмущения; цвет глаз меняется, и он смотрит на меня так сурово, что я не смею продолжать. Непоколебимым взглядом… Но одновременно взглядом чистым, отрешённым. Взглядом, который мне импонирует!… Так смотрел, без сомнения, Жак, когда был ребёнком.
Антуан улыбнулся:
— А быть может, и вы, Женни?
Она жестом отмела эту мысль и продолжала:
— Должна сказать, что, если он и противится всякому принуждению, зато повинуется малейшей ласке… Когда он надуется, стоит мне взять его на руки, и всё проходит! Он прячет лицо у меня на плече, целует, смеётся: как будто что-то жёсткое, что есть у него на душе, размягчилось и растаяло. Как будто он вдруг избавился от своего демона!
— А Жиз он, должно быть, совсем не слушается?
— Ну, там совсем другое дело, — произнесла Женни с внезапной холодностью. — Тётя Жиз — это его страсть: когда она с ним, ничего больше не существует.
— И она умеет обуздывать его?
— Ещё меньше, чем я или Даниэль. Он часу без Жиз не может обойтись, но только потому, что хочет подчинять её всем своим капризам! И услуг он требует от неё таких, каких ни за что, из одной только гордости, не примет ни у кого другого: например, расстегнуть штанишки или достать какую-нибудь вещь, до которой он сам не может дотянуться. И если меня при этом нет, ни за что не скажет ей спасибо. Надо только посмотреть, с каким видом он ею командует! Будто… — Она замолкла, потом продолжала: — Может, то, что я скажу, нехорошо по отношению к Жиз, но мне кажется, я права: Жан-Поль чувствует в ней прирождённую рабыню.
Заинтересованный этими словами, Антуан вопросительно взглянул на Женни. Но она избегала его взгляда; и так как в эту минуту зазвучал колокольчик, сзывающий к завтраку, оба поднялись.
Они подошли к дверям. Казалось, Женни хочет ещё что-то сказать Антуану. Она взялась было за ручку двери, потом отпустила её.
— Я так благодарна вам, — прошептала она. — С самого возвращения из Швейцарии я ни разу ни с кем не могла поговорить о Жаке…
— Почему же вам не поговорить с Жиз? — решился спросить Антуан, вспоминая признания и жалобы девушки.
Женни стояла, опустив глаза, опершись плечом о косяк двери, и, казалось, не слыхала его вопроса.
— С Жиз? — повторила она наконец, будто звуки его голоса дошли до неё не сразу.
— Жиз единственная, кто мог бы вас понять. Она любила Жака. И она тоже очень страдает.
Не поднимая век, Женни отрицательно покачала головой. Видимо, ей хотелось избежать объяснений. Потом она взглянула прямо в лицо Антуана и произнесла с неожиданной резкостью:
— Жиз? Девушка с чётками! Чётки помогают не думать! — Она снова нагнула голову. Потом, помолчав, прибавила: — Иногда я ей завидую. — Но тон её голоса и короткий горловой смешок, который она постаралась подавить, явно противоречили её словам. Казалось, она тут же пожалела о том, что сказала. — Вы знаете, Антуан, Жиз мой настоящий друг, — пробормотала она. Голос её стал мягче, искреннее. — Когда я думаю о нашей будущей семье, я отвожу в ней Жиз огромное место. Так хорошо знать, что она навсегда останется с нами…
Антуан ждал «но», которое и в самом деле последовало после короткого колебания:
— Но Жиз такова, какова она есть, правда? У каждого свой характер. У Жиз бездна достоинств, но у Жиз есть также свои недостатки. — После нового колебания Женни добавила: — Она, например, не очень искренна.
— Жиз? Это с её-то честными глазами?
Первым побуждением Антуана было протестовать. Но, подумав, он понял, что подразумевала под этим Женни. Никто бы не назвал Жиз фальшивой, но она охотно хранила про себя иные тайные мысли, избегала высказывать вслух свои предпочтения и свои антипатии; боялась всяких объяснений; умела скрывать свою неприязнь; умела быть услужливой, приветливой с теми, кого не любила. Робость? Стыдливость? Скрытность? Или, быть может, врождённая двуличность, унаследованная от далёких негритянских предков, чья капля крови течёт в её жилах, естественная защита расы, издавна жившей в рабстве? «Прирождённая рабыня».