Он почти тотчас же согласился:
— Верно, верно, я вас понимаю.
— И вы видите теперь, почему, несмотря на мою большую к ней любовь, несмотря на нашу постоянную близость, одним словом — несмотря на всё, есть вещи, о которых я не могу с ней говорить… — Она выпрямилась. — Совсем не могу. — И быстрым движением, как будто желая кончить разговор, распахнула двери: — Пойдёмте завтракать.
IX
Стол был накрыт во дворе, под навесом возле кухни. Завтрак кончился быстро. Женни ела мало. Антуан не успел сделать ингаляцию перед завтраком и с трудом глотал пищу. Один лишь Даниэль оказал честь Клотильдиной стряпне: телячьей грудинке с зелёным горошком. Ел он молча, с безразлично-рассеянным видом. Когда завтрак подходил к концу, он, в ответ на какое-то замечание Антуана о Рюмеле и «героях тыла», нарушил своё молчание и разразился ядовитой апологией «дельцов». (Лишь они одни сумели использовать события, так сказать, «на потребу человеку»…) И в качестве примера с насмешливым восхищением рассказал о чудесном возвышении своего бывшего патрона, «этого гениального жулика Людвигсона». С начала военных действий Людвигсон переселился в Лондон и, по словам людей сведущих, во много раз умножил своё состояние, основав при весьма подозрительной поддержке банкиров Сити и кое-кого из английских политических деятелей Акционерное общество по снабжению горючим, пресловутое АОГ.
«Через несколько лет она будет странно похожа на свою мать», — думал Антуан, не переставая дивиться тому, как изменилась за эти четыре года Женни. После родов, кормления ребёнка она раздалась в бёдрах, в груди, шея её утратила прежнюю хрупкость. Но эта округлость не портила её: даже смягчала протестантскую чопорность осанки, заносчивую посадку головы, немного суховатую тонкость лица. Правда, глаза остались прежними: они смотрели с тем же выражением одиночества, спокойного мужества, печали — выражением, которое так поразило Антуана, когда он увидел её в первый раз ещё девочкой, в момент бегства Даниэля и Жака… «Но как бы то ни было, — подумал Антуан, — сейчас она держится гораздо свободнее. Трудно понять, чем она так очаровала Жака… В ней было тогда что-то очень неприятное! Неприятная смесь застенчивости и гордости, леденящая замкнутость! Теперь, по крайней мере, не кажется, что малейшее движение, которым она открывает себя другим, стоит ей сверхчеловеческих усилий! Сегодня утром она действительно говорила со мной с полным доверием… Она действительно была чудесна сегодня утром… Но никогда, увы, у неё не будет той прелести, той мягкости, как у её матери… Никогда… У неё тот тип благородства, в котором есть что-то, как будто говорящее вам: „Я не стараюсь ничем казаться. Мне всё равно, нравлюсь я вам или нет. Мне достаточно, что я такая, какая есть…“ О вкусах не спорят. Но это не мой тип… И всё-таки она переменилась к лучшему».
Было решено, что Антуан сразу же после завтрака проводит Женни в госпиталь и увидится с г‑жой де Фонтанен.
Пока Даниэль, снова растянувшись на шезлонге, пил кофе, а Женни пошла будить Жан-Поля, Антуан, воспользовавшись передышкой, поднялся в свою комнату и наспех сделал ингаляцию: он боялся устать за день.
Обычно Женни ездила в госпиталь на велосипеде. Она и сейчас взяла его с собой для обратного пути и вместе с Антуаном направились пешком через парк к дому, где помещался госпиталь.
— Даниэль, по-моему, очень переменился, — начал Антуан, когда они вышли на дорогу. — Что он, действительно не работает?
— Ничего не делает!
В словах Женни прозвучал упрёк. И утром и потом, за завтраком, Антуан уже успел заметить, что между братом и сестрой не всё ладно. Это его удивило: он помнил, как предупредительно и нежно Даниэль относился раньше к Женни. И он подумал, что, быть может, и в этом отношении Даниэль тоже опустился.
Несколько минут они шли молча. Нежная молодая листва лип бросала на землю неровную тень, испещрённую золотистыми пятнами. Под старыми деревьями стоял тяжёлый, влажный воздух, как перед дождём, хотя небо было совершенно чистое.
— Слышите? — сказал Антуан, подымая голову. За забором сада благоухала цветущая сирень.
— Он мог бы, если бы хотел, работать в госпитале, — сказала Женни, не обращая внимания на сирень. — Мама много раз его просила. И каждый раз он отвечает: «С моей деревяшкой я не способен ни на что!» Но это только отговорка. — Она взялась за руль велосипеда левой рукой, чтобы идти рядом с Антуаном. — Просто он никогда не был способен что-либо делать для других. А сейчас и того меньше.