Они вышли на залитую солнцем полянку, откуда была видна калитка виллы Тибо. Рассеянным взглядом озирал Антуан знакомые места, и ему казалось, будто он видел их в отдалённом прошлом, в какой-то прежней своей жизни.
Однако всё оставалось неизменным, таким же, как было: широкая аллея с высокими обочинами и, в перспективе, величественная громада виллы; небольшая площадка перед домом, с круглым фонтаном, который пускали только по воскресеньям; цветочные клумбы, живые изгороди, белые перила, и дальше, под низко нависшими ветвями старых деревьев отцовского сада, калиточка, где Жиз, тогда ещё девочка, поджидала его возвращения. Казалось, война здесь ничего не коснулась…
Женни остановилась.
— Мама целых три года ежедневно соприкасается со страданиями, порождаемыми войной… И, знаете, её как будто уже ничто не способно тронуть, до того она очерствела, занимаясь этим возмутительным ремеслом.
— Возмутительным?
— Да, — сурово подтвердила Женни. — Её ремесло заключается в том, чтобы лечить и ставить на ноги молодых людей с единственной целью — снова послать их на убой! Совсем так, как зашивают распоротое брюхо лошади пикадора, чтобы снова вывести её на арену! — Она нагнула голову, но вдруг, как будто спохватившись, смущённо повернулась к Антуану: — Я вас шокирую?
— Нет!
Это «нет» сорвалось с губ так непроизвольно, что Антуан сам удивился; удивился тому, что сейчас ему бесконечно более чужд патриотизм таких, как г‑жа де Фонтанен, чем негодование и суровые обличения таких, как Женни. И, вспомнив о Жаке, он повторил в тысячный раз: «Насколько ближе он был бы мне сейчас, чем прежде!»
Они вошли в парк.
Женни вздохнула; ей было жаль расставаться с Антуаном. Она нежно улыбнулась ему.
— Как я вам благодарна… Как хорошо поговорить от всей души.
X
Чугунная с резьбой калитка виллы (с вычурной монограммой О. Т., ещё сохранившей почти всю свою позолоту) была открыта. Колёса санитарных карет проложили глубокие колеи в аллеях, где не осталось и следа тонкого гравия, который каждое утро по распоряжению г‑на Тибо разравнивали граблями. Сквозь ветви был виден освещённый солнцем фасад дома, в открытых окнах весело бились новые занавески в красную полоску.
— Вот оно, моё царство, — бельевая, — сказала Женни, показывая на старый каретный сарай. — Я ухожу… Пройдите через веранду и поверните направо, в контору. Мама там.
Оставшись один, Антуан решил передохнуть. Каждый куст, каждый изгиб аллеи, на который падал его взгляд, снова становился родным. Звуки пианино, которые временами доносились до него, напомнили ему вдруг далёкое прошлое: Жиз на высоком табурете, с косой за плечами, неверными пальчиками разыгрывает гаммы, повинуясь бдительному взору старушки Мадемуазель и властному ритму метронома.
Через густую листву он увидел оживлённую, как на гулянии, толпу: молодые люди в бескозырках и в серых фланелевых пижамах, рассевшись на ступеньках террасы, болтали, греясь на солнце. Другие играли в карты на садовых столах или читали газеты. Двое солдат в синих форменных штанах и обмотках, в одних рубашках, подрезали на лужайках газон, и Антуан узнал раздражающее щёлканье катка. Немного подальше, под старым буком, несколько выздоравливающих солдат плескались у фонтана, и слышно было, как подставленные под струю котелки стукаются о брюхо бронзовой лягушки.
При виде незнакомого военного врача солдаты, сидевшие на ступеньках, встали, отдавая честь. Антуан поднялся по лестнице. Веранду застеклили и превратили в зимний сад. Здесь было жарко и душно, как в оранжерее. Тут лежали больные, которые по состоянию здоровья не могли ещё выходить. Налево стояло пианино — то самое старенькое пианино из светлого ореха, на котором в детстве упражнялась Жиз. Солдат, сидя на табуретке, тыкал непослушным пальцем в клавиши, стараясь подобрать припев «Мадлон». Пианино замолкло, игравший поднёс руку к бескозырке — отдать честь военному врачу. Антуан прошёл в гостиную, пока ещё безлюдную и тихую. Она стала похожа на вестибюль отеля. Кресла и стулья стояли вокруг четырёх ломберных столов.
Дверь в кабинет г‑на Тибо была закрыта. На пришпиленной кнопками картонке Антуан прочитал «Канцелярия». Он вошёл. И сначала никого не увидел. В комнате всё осталось по-прежнему: большой дубовый стол, кресло, книжные шкафы торжественно красовались на своих привычных местах. Но кабинет был перегорожен ширмами. Когда хлопнула дверь, стрекот пишущей машинки затих, и голова юноши выглянула из-за ширмы. Разглядев вошедшего, юноша радостно воскликнул:
— Господин доктор!
Антуан недоуменно улыбнулся. Говоря по правде, он не сразу узнал юношу, который бросился ему навстречу; но сообразил, что это, должно быть, Лулу, младший из двух сирот с улицы Вернейль, мальчик, которому он когда-то, очень давно, вскрыл нарыв на руке. (Уезжая в начале войны из Парижа, Антуан поручил обоих ребят Клотильде и Адриенне. Он смутно припоминал, что г‑жа де Фонтанен, как ему сообщили, устроила мальчика в госпитале.)