— Я воспользуюсь вашим посещением и займусь починкой, — сказала она, кокетливо засмеявшись. Отодвинув Библию в чёрном переплёте, она поставила перед собой рабочую корзиночку и ещё раз взглянула на ручные часики.
— Даниэль говорил вам? Дал он вам осмотреть свою ногу? — спросила она, подавляя вздох. (Даниэль ни разу не показывал ей свою ногу после ампутации.)
— Нет. Но он поведал мне все свои горести… Я порекомендовал ему делать кое-какие восстановительные упражнения. При известном терпении можно добиться удивительных результатов… Впрочем, он сказал, что ему совсем не трудно ходить, особенно с новым протезом.
Она, казалось, не слушала. Сложив руки на коленях, слегка приподняв голову, она задумчиво смотрела на зеленевшую листву деревьев.
Вдруг она обернулась к Антуану.
— А вам рассказывали, что произошло здесь в тот день, когда его ранили?
— Здесь? Нет…
— Всемилостивый бог подал мне знак, — значительно начала г‑жа де Фонтанен. — В тот момент, когда Даниэль был ранен, мне было предзнаменование духа святого. — Она замолчала. Незаметно для себя она в волнении вскинула руку. Потом продолжала не без торжественности, но подчёркнуто просто (будто читала вслух главу из Священного писания или, исполняя некий высший долг, свидетельствовала перед людьми о случившемся чуде). — Было это в четверг. Я встала чуть свет. Я ощутила присутствие всевышнего и начала молиться. Но вдруг я почувствовала страшную слабость… Первый раз со дня основания госпиталя мне стало так худо, да и после этого случая я тоже ни разу не болела… Я хотела открыть окно и позвать сиделку… Но я буквально не могла держаться на ногах. К счастью, одна сиделка, заметив, что я не вышла в госпиталь в обычный час, прибежала посмотреть, что со мною. Я без сил лежала на постели. Когда же я попыталась подняться, то снова упала, такое у меня началось головокружение. Я так обессилела, будто вся моя кровь ушла через невидимую рану. Я не переставая думала о Даниэле. Я молилась. Но мне делалось всё хуже и хуже. Женни несколько раз приводила ко мне врача. Он дал мне эфирно-валерьяновые капли. Я почти не могла говорить. И вот в половине двенадцатого, только что прозвонил колокол к первому завтраку, я вдруг, неизвестно почему, закричала и лишилась чувств. Когда я пришла в себя, мне стало легче. Настолько легче, что к концу дня я смогла уже подняться с постели, пошла в канцелярию, подписала счета и письма. И всё кончилось. — Она говорила намеренно сдержанным голосом. Прежде чем продолжить рассказ, она выдержала паузу. — И вот, мой друг, как раз в этот четверг на рассвете полк Даниэля получил приказ выступать. Всё утро он сражался как герой, родной мой мальчик; пули щадили его, но после половины двенадцатого ему раздробило осколком снаряда бедро. Немного позже, около двенадцати часов… его отнесли в госпиталь и там через несколько часов ампутировали ногу… И он был спасён. — Она покачала головой, пристально глядя на Антуана. — Обо всём этом я, конечно, узнала только позже, через десять дней.
Антуан молчал. Что он мог сказать? Слушая г‑жу де Фонтанен, он вспомнил, как Женни болела в детстве менингитом и как пастор Грегори «чудом спас её». И ещё он вспомнил шутку доктора Филипа: «С людьми обычно случаются именно такие чудеса, которых они заслуживают».
Госпожа де Фонтанен некоторое время сидела молча. Затем взялась за шитьё. Но прежде чем сделать первый стежок, взглянула через очки — она вынула их из письменного стола — на фотографию Женни с Жан-Полем.
— Вы ещё ничего не сказали о нашем мальчике. Какой он, по-вашему?
— Чудесный.
— Правда? — подхватила она торжествующим тоном. — Даниэль приводит его ко мне по воскресеньям. И каждый раз я удивляюсь, как он вырос, возмужал. Даниэль жалуется, что это трудный ребёнок, непослушный. Но что удивительного, если у маленького есть характер? И потом, мальчик должен быть энергичным, волевым… Я вижу, вы со мной согласны! — лукаво добавила она. — Мы с ним встречаемся редко, и поверьте, мне это нелегко. Но ведь малыш меньше нуждается во мне, чем мои больные… — И как поток, на минуту отклонившийся от своего пути, возвращается в прежнее русло, так и она снова заговорила о своём госпитале.
Антуан молча кивал головой, ему не хотелось отвечать, он боялся приступа кашля. В очках она выглядела совсем старухой. «Цвет лица, как у сердечницы», — снова подумалось ему.
Держалась она очень прямо, не опираясь о спинку кресла, и неторопливо клала стежок за стежком. С величественным и непринуждённым видом она рассказывала Антуану, как поставлено дело в её госпитале, как велика её ответственность и сколько у неё забот.