— Тётя! — раздался голос из сада.
Госпожа де Фонтанен поднялась с кресла.
— Николь вернулась.
— Пришёл господин мэр, тётя, — повторил голос. — Он хочет с вами поговорить.
Госпожа де Фонтанен подошла к дверям. Антуан услышал её весёлое восклицание:
— Подымись ко мне, дорогая. У меня здесь кто-то… кого ты хорошо знаешь!
Николь распахнула дверь и как вкопанная остановилась на пороге, пристально вглядываясь в Антуана, как бы не узнавая его.
Сердце его болезненно сжалось, и он пробормотал:
— Я очень страшный стал, да?
Николь покраснела и, желая скрыть своё смущение, громко расхохоталась:
— Вовсе нет… Просто я не ожидала встретить вас здесь.
Они ещё не виделись: накануне она не пришла на дачу обедать, так как осталась ухаживать за больным, которого не хотела доверить сиделке.
За эти годы Николь как-то помолодела. Бессонная ночь не оставила никакого следа на её молочно-белой коже, глаза по-прежнему поражали удивительной прозрачностью.
Антуан спросил, есть ли у неё вести от мужа, с которым он дважды встречался на фронте.
— Сейчас его санитарный отряд в Шампани, — сказала она, оглядываясь вокруг блестящим взглядом, в котором уживались наивность подростка и кокетливая чувственность. — Много работает, но находит время писать статьи для журналов… На той неделе прислал мне работу для перепечатки на машинке, что-то насчёт накладки жгутов…
Луч солнца касался её округлого плеча, плотно обтянутого тканью блузки, при каждом движении играл в складках косынки, золотил руки, покрытые лёгким пушком, и когда она улыбалась, зубы её блестели. «Какое, должно быть, искушение для всех этих переживших бойню людей!» — подумал Антуан.
— Я так жалела, что не могла вчера попасть на дачу, — сказала она. — Как вы провели вечер? Даниэль был с вами любезен? Удалось вам хоть немножко его приручить?
— Конечно! А разве это так трудно?
— Он такой угрюмый, мрачный…
Антуан сделал соболезнующий жест:
— Он достоин всяческого сожаления!
— Надо бы его расшевелить, — продолжала Николь — заставить вернуться к живописи. — Она говорила серьёзным тоном, как будто перед ними стояла насущнейшая проблема и она только ждала Антуана, чтобы её решить. — Нельзя дольше так жить, как он живёт. Он опустился. Он в конце концов станет…
Антуан улыбнулся.
— Я ничего такого не заметил.
— Да, да… Спросите хотя бы у Женни… Он просто стал невыносим… Когда мы бываем на даче, он или уходит в свою комнату, — что он, дичится, дуется? неизвестно, — или, если уж он сидит с нами, рта не откроет, и, кажется, всё вокруг леденеет. Его присутствие всех стесняет… Уверяю вас, вы окажете ему огромнейшую услугу, если убедите его работать, вернуться в Париж, бывать на людях, снова начать жить!
Антуан покачал головой и невнятно повторил:
— Он достоин сожаления…
Из какого-то инстинктивного недоверия он держался настороже. Неизвестно почему, у него создалось впечатление, будто Николь говорит так, повинуясь своим скрытым соображениям, которые предпочитает не выражать вслух.
(И это было, пожалуй, верно. Николь составила себе окончательное мнение о Даниэле ещё с того памятного вечера прошлой зимой. Однажды, — было уже поздно, — Женни и Жиз ушли спать, а Николь задержали дела внизу, и она осталась с Даниэлем вдвоём в гостиной перед догорающим камином. Вдруг Даниэль сказал: «Подожди-ка, Нико, не шевелись!» И на обложке журнала, который он перелистывал, начал быстро набрасывать карандашом её профиль. Она охотно подчинилась этому неожиданному капризу. Но через некоторое время, движимая каким-то неясным чувством, вдруг повернула голову, — Даниэль не рисовал: не отрываясь, он смотрел на неё нечистым взглядом, полным скрытого желания, мрачной ярости, стыда, а возможно, и ненависти… Нагнув голову, он злобно скомкал в руке журнал и бросил его в камин. Потом, не сказав ни слова, вышел из комнаты. «Так вот оно в чём дело! — оцепенев, подумала Николь. — Он всё ещё меня любит». Она хорошо помнила те далёкие времена, когда жила у тётки в Париже, и Даниэль, тогда ещё юноша, подстерегал её, как одержимый, во всех закоулках. Эта любовь, безумная и безнадёжная, — которая, как думала Николь, давно уже прошла, — вновь воскресла сейчас, когда они очутились под одной крышей… И с этого дня у Николь открылись глаза; любовь Даниэля объясняла всё: его замкнутость, беспокойство, капризы, его упорное желание оставаться в Мезоне и вести здесь уединённую, праздную и целомудренную жизнь, столь противоречащую его привычкам и темпераменту.)