Но мысли его были печальны: пребывание в Мезоне пробудило в нём слишком много воспоминаний. Да и на вилле Тибо воскресло слишком много призраков былого. Они шли вместе с ним, и он был бессилен против них. Его молодость, его прежнее здоровье… Отец, Жак… За эти сутки Жак снова стал ему бесконечно близок. Никогда ещё не ощущал он так явственно, что смерть Жака лишила его существа, действительно незаменимого; единственного, его брата… Да, впервые с момента гибели Жака он так точно измерил непоправимость этой утраты. Он упрекал себя в том, что только сейчас почувствовал подлинное отчаяние, неприкрытое отчаяние. Как могло это случиться? Обстоятельства, война… Он вспомнил совершенно отчётливо тот момент, когда получил письмо от Рюмеля — письмо, после которого сохранять хоть малейшую надежду было бессмысленно. Письмо передали ему вечером во дворе госпиталя под Верденом за несколько часов до выступления его дивизии на Эпарж. Он ждал этого известия; но в ночной суматохе ему некогда было предаваться горю. А также и в последующие две недели: постоянные переезды с места на место по грязи, под дождём, хлопоты по устройству госпиталя в разрушенных деревушках Вевры, изнурительная работа не оставляли времени для личных переживаний. Позже в минуту затишья, когда он перечёл письмо Рюмеля и написал ответ, он обнаружил, что уже привык к мысли о смерти Жака, хотя думал о ней не часто. Но сейчас, когда он вновь оказался в атмосфере семьи, запоздалая печаль овладела им: невозвратимость утраты сжимала сердце небывалой болью. Даже здесь, в этом саду, каждый уголок аллеи напоминал их детские игры, совместную жизнь. Мальчики, — правда, Антуан был много старше, — любили прыгать через этот белый забор, вместе валялись такими же ясными майскими днями в высокой некошеной траве; вместе переворачивали прутиком жучков, которые ютились среди мшистых корней лип и которых они называли в детстве «солдатиками», потому что у них были плоские ярко-красные спинки со смешными чёрными точечками. Вместе под вечер, в такие же дни, как сегодня, они бегали вдоль этих заборов и живых изгородей, срывая на бегу гроздья калины или сирени, ездили по этим дорожкам на велосипеде, привязав к рулю купальный костюм или теннисную ракетку. А глядя на ворота под сенью акаций, он вспоминал тот год, когда ещё мальчишкой ходил на каникулах к репетитору, преподавателю лицея, тоже отдыхавшему в Мезоне. Часто осенью в сентябрьские сумерки Мадемуазель и Жак выходили к этим воротам, чтобы ему не идти одному через парк. И он живо представил себе Жака, трехлетнего малыша, который, завидев брата, вырывался от Мадемуазель, бежал к нему, забирался на руки и рассказывал, картавя и захлёбываясь, всё, что он делал сегодня…
Погруженный в воспоминания, Антуан добрёл до дома. Когда он отворил калитку, когда увидел, входя в сад, как Жан-Поль, бросив руку дяди Дана, бежит к нему навстречу, он не мог отделаться от мысли, что это бежит к нему Жак, рыжеволосый, быстрый и точный в движениях. Скрывая своё волнение, он схватил мальчика на руки, как некогда брал Жака, и хотел поцеловать. Но Жан-Поль, не переносивший никакого принуждения, даже в ласках, начал так яростно отбиваться и болтать ногами, что Антуан, запыхавшийся и смеющийся, вынужден был опустить его на землю.
Даниэль, заложив руки в карманы, молча наблюдал эту сцену.
— Крепкий мальчик, — сказал Антуан с чувством почти отцовской гордости. — Как он здорово вырывается! Будто рыба с крючка!
Даниэль улыбнулся, и в этой улыбке чувствовалась та же гордость, что и у Антуана.
Он показал на сияющее майское небо.
— Прекрасный денёк, правда?… Вот и ещё одно лето…
Антуан, слегка уставший после возни с Жан-Полем, присел на траву у края аллеи.
— Вы не побудете здесь немного? — спросил Даниэль. — А то я уже давно стою, мне хочется пойти полежать, пусть нога отдохнёт… Хотите, я оставлю вам малыша?
— Конечно.
Даниэль повернулся к ребёнку:
— Ты придёшь попозже вместе с дядей Антуаном. Ты будешь умником?
Жан-Поль, не отвечая, нагнул голову. Он взглянул исподлобья на Антуана, проводил задумчивым взглядом Даниэля и, казалось, хотел было побежать за ним, но внимание его привлёк майский жук, и он, забыв о дяде Дане, присел возле упавшего на спинку жука и стал следить, как тот старается перевернуться.
«Лучший способ приручить его — это сделать вид, что не обращаешь на него никакого внимания», — подумал Антуан.