«Энергия у него наша: настоящий Тибо, — подумал удовлетворённо Антуан. — У нашего отца властность, желание господствовать… У Жака буйство, мятежный дух… У меня упорство. А здесь? Во что выльется та сила, которую носит в своей крови этот ребёнок?»
Жан-Поль снова бросился на штурм с такой яростной отвагой, что почти добрался до вершины. Однако песок осыпался у него под ногами, и казалось, он опять скатится вниз… Но, нет! Ухватившись за кустик травы, он каким-то чудом удержался, подтянулся на руках и взобрался на верхушку холма.
«Держу пари, что он сейчас оглянется, посмотрит, слежу ли я».
Антуан ошибся. Мальчик повернулся к нему спиной и, очевидно, совсем забыл о нём. С минуту он постоял на верхушке холма, крепко упираясь в землю маленькими ножками. Потом счёл, по-видимому, себя удовлетворённым и спокойно спустился вниз по отлогой стороне, даже не оглянувшись на завоёванный холм, прислонился к дереву, снял сандалию, вытряхнул из неё камешки, а потом снова аккуратно обулся. Но он знал, что не сможет сам застегнуть пряжку, поэтому подошёл к Антуану и молча протянул ногу. Антуан улыбнулся и покорно застегнул сандалию.
— А сейчас мы с тобой пойдём домой. Ладно?
— Нет.
«Он как-то особенно, по-своему, говорит „нет“, — подумал Антуан. — Женни права. Это, пожалуй, действительно не простое нежелание выполнить то или другое требование взрослых, а отказ вообще, преднамеренный… Нежелание поступиться хотя бы крупицей своей независимости во имя чего бы то ни было!»
Антуан поднялся.
— Пойдём, Жан-Поль, будь умницей. Дядя Дан нас ждёт. Идём!
— Нет!
— Ты же должен показать мне дорогу, — продолжал Антуан, желая смягчить положение (он чувствовал себя довольно нелепо в роли гувернёра). — А по какой аллее нам идти? По этой? Или по этой? — Он хотел было взять мальчика за руку. Но Жан-Поль упёрся ногами в землю, а руки заложил за спину.
— Я сказай — не пойду!
— Хорошо, — ответил Антуан. — Ты хочешь остаться здесь один? Оставайся! — И с безразличным видом направился к дому, розовая штукатурка которого пламенела в предзакатных лучах между стволами деревьев.
Не успел он сделать и тридцати шагов, как услышал за собой топот, Жан-Поль догонял его. Антуан решил заговорить с ним как можно веселее, как будто между ними ничего не произошло. Но мальчик обогнал его и, не останавливаясь, дерзко крикнул на ходу: — А я домой! Потому сьто я сам хоцу!
XII
Ужины на даче проходили оживлённо благодаря присутствию весело болтавших Шиз и Николь. Довольные, что трудовой день окончился, а может быть, и тем, что здесь они были далеко от заботливого, но слишком бдительного ока г‑жи де Фонтанен, они вспоминали дневные происшествия, делились впечатлениями о вновь прибывших раненых, с пылом юных пансионерок в мельчайших подробностях рассказывали о своих занятиях.
Хотя Антуан немного устал к вечеру, он с удовольствием слушал, как они с серьёзным видом обсуждали различные методы лечения, одобряли или порицали врачей, старательно употребляя специальные медицинские термины. Несколько раз они обращались к его авторитету, и он, улыбаясь, высказывал своё мнение.
Женни почти не вмешивалась в разговор: она возилась с Жан-Полем, который обедал за общим столом. Даниэль, по обыкновению, был молчалив (особенно в присутствии Женни и Николь) и только раза два заговаривал с Антуаном.
Николь принесла с собой вечернюю газету. Там сообщалось о многочасовых обстрелах Парижа. Пострадало много зданий в Шестом и Седьмом округах. Насчитывалось пять убитых, в том числе три женщины и грудной ребёнок. Гибель этого младенца вызвала в союзной прессе единодушный взрыв негодования против тевтонского варварства.
Николь с возмущением спрашивала, как мыслима подобная жестокость.
— Эти боши! — вскричала она. — Они воюют, как дикари! Мало им огнемётов и удушливых газов! Подводных лодок! Но убивать ни в чём не повинное гражданское население! Это уже выше человеческого понимания! Это чудовищно! Для этого нужно окончательно потерять всякое нравственное чувство, всякую человечность!