Не подымая глаз от клубка, она задумчиво повторила:
— Спокойной…
И все же это была правда. Женни сама иной раз удивлялась, какой умиротворённостью было проникнуто её горе. Обдумывая слова Антуана, она сравнивала теперешнее своё состояние с той полосой смятения, жестокой пустоты, через которую она прошла три с половиной года тому назад. Вспомнила, как в начале войны, не получая никаких известий от Жака и предчувствуя самое страшное, она то бурно предавалась отчаянию, то смирялась, страдая от бесконечного одиночества, но ещё больше от присутствия людей, убегала от матери, из дома, будто в поисках чего-то жизненно ей необходимого, что ускользало, ускользало от неё, хотя, казалось, стоило протянуть руку — и оно уже здесь; иногда целыми вечерами она бродила по улицам преображённого мобилизацией Парижа и с упорством пилигрима вновь и вновь возвращалась в те места, по которым водил её Жак: к Восточному вокзалу, к скверу у церкви св. Венсан де Поля, на улицу Круассан, в кафе возле Биржи, где она так часто поджидала его, сворачивала на узкие улочки Монружа, заглядывала там в зал для собраний, где однажды Жак поднял против войны негодующую толпу. Наконец усталость, ночь приводили её, обессиленную, домой. Не сдерживая стона, она бросалась на ту самую кровать, где Жак держал её в объятиях, засыпала на несколько часов и, просыпаясь, встречала новый день, ещё один день печали… Конечно, по сравнению с тем временем теперешняя её жизнь была бесконечно «спокойна». За эти три года всё изменилось вокруг неё, в ней самой. Все — и даже образ Жака, который она хранила в сердце своём… Удивительно, до чего самая пылкая любовь бессильна против работы времени! Когда Женни думала о Жаке, она никогда не представляла его таким, каким бы мог он стать теперь; ни даже таким, каким он был в июле четырнадцатого года. В её сознании возникал не прежний Жак, юный, горячий, вечно меняющийся… Она видела образ другого Жака, застывшего, недвижимого. Жака, который сидит, чуть повернувшись к ней; упёршись рукой в бедро, а яркий отблеск света, падающего через широкие окна студии, лежит у него на лбу. Того, что изображён на портрете, денно и нощно бывшем у неё перед глазами.
И вдруг она поняла и ужаснулась. Она представила себе, что Жак неожиданно возвращается; и странное дело — почувствовала не только радость, но и смятение. Не стоило лгать себе. Если бы Жак четырнадцатого года был внезапно возвращён ей, явился каким-то чудом перед сегодняшней Женни, то, пожалуй, место, которое она свято хранила для него в душе, — верила, что хранит, — она не смогла бы вернуть ему неприкосновенным.
Женни подняла на Антуана взгляд, полный отчаяния. Но он ничего не заметил. Широко расставив руки, сжав кулаки, он старался натянуть моток как можно туже. Следя за сматываемой ниткой, он мерно подавался то вправо, то влево, буквально не смея отвести глаз от мотка. Он чувствовал себя немного смешным. До боли сводило плечи. Он упрекал себя за то, что необдуманно предложил свои услуги; а теперь от долгого сидения с поднятыми руками на низеньком стульчике с минуту на минуту усиливалась одышка; он знал, что ему вредно быть так близко от огня и что, раздеваясь у себя в холодной комнате, он обязательно простудится…
Женни хотелось снова поговорить с ним о себе, о Жаке, о мальчике, — как нынче утром в спальне. Эти минуты необычной для неё откровенности были так сладостны, что она не переставала ощущать их целый день. Но вот опять она почувствовала себя скованной. В этом-то и заключалась её внутренняя драма — в этой неспособности к общению, в том, что она была обречена на вечную отчуждённость. Самому Жаку не смогла бы она открыться вся, без недомолвок. Сколько раз упрекал он её за то, что она «непроницаема». Эти воспоминания жгли её, владели ею с прежней силой. Сумеет ли она подойти к своему сыну, когда он вырастет? Не оттолкнёт ли его от себя, сама того не желая, своей сдержанностью, своей кажущейся холодностью?
Бой часов заставил их обоих одновременно поднять голову, и вдруг они поняли, что молчат уже несколько минут.
Женни улыбнулась.
— Знаете, остальные мотки придётся оставить на завтра. Кончим только этот. Надо идти. — И, быстрым движением сматывая начатый клубок, она объяснила: — Не то Жиз заснёт, и я её разбужу… А она очень нуждается в отдыхе…
Антуан вспомнил две одинаковые постели и понял, почему Жиз не попрощалась с Женни на ночь. Они жили в одной комнате. Обе они спали под портретом Жака, рядом с детской кроваткой. И, представив мрачное детство, которое провела Жиз в доме г‑на Тибо, он почувствовал радость: «Бедняжка Жиз нашла себе наконец семью». Слова Николь пришли ему на память. Выйдет ли она за Даниэля? Он, сам не зная почему, не верил в это. Впрочем, она может быть счастлива и без замужества. Может найти смысл жизни и радость жизни в близости Женни и Жан-Поля. Этим двум существам, в которых для неё оживал Жак, она отдаст всю свою нерастраченную нежность, свою преданность верного пса. А с годами ещё больше станет походить на мулатку, темнокожая, с седыми волосами, станет старенькой и доброй «тётей Жи»…