— Вы не ожидали увидеть меня таким вот…
— Совсем напротив, — прервал его Филип и засмеялся. — Я никак не думал, судя по вашему последнему письму, что вы такой молодец. — И вдруг без всякого перехода он добавил: — А сейчас послушаем, что у вас там внутри.
Антуан с трудом поднялся. Он снял с себя мундир.
— Сделаем всё по форме, — весело сказал Филип. — Ложитесь-ка сюда.
Он показал на кушетку, покрытую белой простынёй, где обычно выслушивал больных. Антуан покорно лёг. Филип опустился на колени возле кушетки и, не говоря ни слова, стал тщательно исследовать Антуана. Потом резким движением поднялся.
— Гм, — сказал он, стараясь незаметно для Антуана избежать его тревожного взгляда. — Ясно… рассеянные свистящие хрипы… Возможен инфильтрат… некоторое полнокровие всей верхушки правого лёгкого. — Наконец он решился взглянуть на Антуана. — Я не сказал вам ничего нового, не так ли?
— Да, — ответил Антуан. Он медленно встал с кушетки.
— Чёрт возьми! — проговорил Филип, подходя своей развинченной походкой к письменному столу. Он уселся, машинальным жестом вытащил из кармана вечное перо, как будто собирался выписать рецепт. — Эмфизема лёгких, это бесспорно. Чтобы быть совершенно откровенным, скажу вам, что повышенная чувствительность слизистых оболочек может сохраниться долго. — Он поиграл вечным пером и, приподняв брови, рассеянно огляделся вокруг. — Ну, вот и всё, — добавил он, резким движением захлопывая лежавший перед ним телефонный справочник.
Антуан подошёл к нему и упёрся ладонью о край стола. Филип завинтил вечную ручку, спрятал её в карман, поднял голову и сказал раздельно, выделяя каждое слово:
— Это неприятно, голубчик! Но не более того!
Антуан молча выпрямился и, подойдя к камину, стал надевать перед зеркалом воротничок.
В дверь тихонько постучали два раза.
— Вот и обед готов, — заявил повеселевшим голосом Филип.
Но он продолжал неподвижно сидеть за письменным столом.
Антуан опять подошёл к нему и опять оперся руками о стол.
— Я делал всё, что только можно было делать, Патрон, — пробормотал он устало. — Всё! Я упорно пробовал все известные мне средства. Я регулярно веду клинические наблюдения над самим собой, как над любым своим пациентом. Я с первого дня систематически всё записываю. У меня кучи анализов, рентгеновских снимков. Я целиком поглощён самим собою, избегаю малейшей неосторожности, стараюсь не упустить ни одного шанса. — Он вздохнул. — И всё-таки в иные дни трудно сохранить мужество.
— Неправильно! Ведь вы замечаете улучшение?
— В том-то и дело, что я не уверен, что замечаю улучшение! — произнёс Антуан.
Эти слова вырвались у него непроизвольно, бессознательно. Он почти выкрикнул их, выкрикнул неожиданно для себя. И тут он вдруг почувствовал тревогу, как будто эти слова выдали тайную мысль, которой он никогда не позволял выходить наружу. Капельки пота проступили у него над верхней губой.
Заметил ли Филип это смятение? Понял ли он, как оно трагично? Не потому ли, что он мастерски умел владеть собой, лицо его осталось и в эту минуту таким спокойным, открытым? Нет, трудно было заподозрить Патрона в столь утончённом притворстве, — так весело он передёргивал плечами, с такой живостью и иронией звучал его фальцет:
— Хотите, я вам открою всё без утайки, друг мой? Ну, вот вам: я счастлив, что ваше выздоровление идёт столь медленно! — С минуту он упивался удивлением Антуана. — Послушайте-ка. Из шести прежних моих ассистентов, которых я почитал за своих родных детей, трое убиты, двое остались калеками на всю жизнь. Признаюсь, — пусть это эгоистично, — я ничего не имею против того, что мой шестой пока в безопасности, что долгие месяцы ему суждено ещё жить под ласковым солнцем юга, в полутора тысячах километрах от фронта! Думайте обо мне всё, что угодно, — мне вовсе не улыбается мысль, что вы можете выздороветь, пока ещё длится этот кошмар. Если бы вы в октябре прошлого года не были отравлены газом, кто знает, смогли ли бы мы сегодня обедать вместе. — Он легко поднялся со стула. — Ну, довольно, пойдёмте в столовую.
«Он прав, — подумал Антуан, невольно поддаваясь убедительной и весёлой интонации Филипа. — Что бы ни было, основа всё-таки крепкая…»
На обеденном столе дымилась полная тарелка супа. (Много лет Филип питался только супом и компотом.)
Возле прибора Антуана стоял графин с молоком и чашка, специально для него приготовленные.
— Дени не подогрел молока, но если хотите…