Дорогой Антуан, если даже Ваше состояние ухудшилось, скажите мне всю правду, не оставляйте нас надолго в неизвестности.
Состояние среднее, особого ухудшения нет. Напишу через несколько дней. Привет.
Наконец я решился Вам написать, дорогая Женни. Вы были совершенно правы — это долгая поездка утомила меня. После моего приезда было довольно серьёзное обострение, с резкими колебаниями температуры, и пришлось слечь в постель. Новый способ лечения, энергичный уход, кажется, ещё раз приостановили развитие болезни. Вот уже неделя, как я встаю и понемножку начинаю вести прежний образ жизни.
Однако не это было причиной моего молчания. Вы просите, чтобы я сказал Вам правду. Вот она. Со мной случилась ужасная вещь: я узнал, я понял, что обречён. Бесповоротно. Это продлится, быть может, ещё несколько месяцев. Но что бы то ни было — я не могу выздороветь.
Только тот, кто сам прошёл через это, может понять. Перед лицом такого открытия рушатся все точки опоры.
Простите, что я говорю Вам это без обиняков. Тому, кто знает, что он скоро умрёт, всё становится таким безразличным, таким далёким. Напишу Вам ещё раз. А сегодня больше не могу.
Привет.
Прошу Вас никому не говорить о том, что я Вам сообщил.
Нет, дорогая Женни, не против ложных страхов, как Вы думаете (или делаете вид, что думаете), я борюсь. У меня, должно быть, не хватило мужества, и я не написал Вам всего. Сегодня попробую написать по возможности подробно.
Передо мной определённая реальность. Уверенность. Она обрушилась на меня в тот день, в который, покинув Мезон, я провёл в Париже, во время разговора с моим старым учителем доктором Филипом. В первый раз в жизни, очевидно, благодаря присутствию Филипа, я сумел оторваться от себя самого и смог вынести объективное, ясное суждение о своей болезни, поставить диагноз, как подобает врачу. Правда предстала передо мной во всей своей очевидности.
Во время поездки у меня было достаточно времени подумать об этом. У меня под рукой мои каждодневные записи, которые я веду с первой недели болезни. Поэтому я могу проследить день за днём, от приступа к приступу, непрерывное и неуклонное ухудшение. Со мной также все материалы, я всю зиму собирал французскую и английскую медицинскую литературу, клинические отчёты, рефераты, напечатанные в специальных журналах, о лечении отравленных газами. Всё это, известное мне уже давно, предстало передо мной в новом свете. И всё подтверждает мою уверенность. Возвратившись сюда, я обсудил мой случай с лечащими меня врачами. Уже не как прежде, не как больной, который надеется на выздоровление и без разбора принимает на веру всё, что подкрепляет его надежды, но как опытный врач, которого больше не обманет никакая ложь во спасение. Я припёр своих коллег к стене, и их уклончивые жесты, многозначительные умолчания, полупризнания сказали мне всё.
Нынешняя уверенность покоится на неоспоримой основе. В течение десяти месяцев непрерывно шёл процесс интоксикации, разрушения, и у меня нет никакой надежды, в буквальном смысле слова — никакой, выздороветь, ни даже жить в хроническом, стабильном состоянии, в состоянии калеки. Да, я, как камень, пущенный с горы, осуждён непрерывно катиться вниз, и с каждой минутой всё быстрее и быстрее. Как мог я обманываться так долго? Врач — и так смехотворно заблуждаться? Просто смешно! Не знаю сроков, это зависит от будущих неизбежных приступов, от их силы и от продолжительности периодов улучшения. Случайные рецидивы, временные успехи лечения решат, протяну ли я два месяца или — крайний срок — год. Но гибель неизбежна, и она близка. Правда, в иных случаях бывает то, что Вы называете «чудесами». Но в моем — нет. Современное состояние науки не оставляет мне никаких надежд. Верьте, я пишу Вам это не как больной, который твердит о неизбежности худшего исхода, а сам с надеждой ловит любой жест возражения, но как врач, во всеоружии клинических данных, перед лицом смертельного недуга, окончательно установленного. И если я так спокойно повторяю Вам это, то…
23 июня. Вновь берусь за письмо. Вчера начал его и не окончил. Пока я ещё недостаточно владею собой, чтобы выдержать такое долгое напряжение. И сейчас вот не могу вспомнить, что хотел сказать Вам. Я написал: «спокойно»… К этому относительному спокойствию перед неизбежным — спокойствию, увы, очень непрочному — я пришёл через страшную внутреннюю революцию.