Ночь провёл сносно. Утром 37,7.
Усилилась одышка. Температура 38,8. Межрёберные боли. Нет ли поражения со стороны плевры?
Изгнать призраки, пригвоздить их к бумаге.
Целый день думал над вопросом о наследстве. Организовать свою смерть. (Какая упорная забота об организации! Но сейчас ведь дело не во мне, а в них, в мальчике.) Десятки раз считал и пересчитывал — продажа виллы в Мезоне, сдача внаём дома на Университетской улице, продажа лабораторного оборудования. Или же сдать помещение какому-нибудь предприятию химических изделий? Штудлер мог бы этим заняться. Или, на худой конец, мог бы организовать разборку аппаратуры и найти покупателя.
Не забыть о Штудлере, который после войны очутится без работы и средств.
Оставить записку ему и Жуслену относительно документов, записей. (Библиотека при факультете?)
Люка сообщил мне результаты анализа крови. Явно плохие. Бардо своим тягучим голосом вынужден был подтвердить: «Не блестяще». Где моя чудесная прежняя кровь! Когда я выздоравливал в Сен-Дизье, после первого ранения, как я верил в то, что сколочен крепко! Как гордился составом своей крови, быстрым зарубцеванием! И у Жака такая же кровь — кровь Тибо.
Спросил Бардо о возможности осложнения на плевру: «Недостаёт только, чтобы у меня началось нагноение…» Наш добродушный великан пожал плечами, внимательно осмотрел меня. Говорит, что бояться нечего.
Кровь Тибо. Кровь Жан-Поля! Моя прекрасная кровь прежних времён, наша кровь, теперь её поток бьётся в артериях этого малыша!
Во время войны я ни разу не принимал мысли о смерти. Ни разу, даже на секунду, не хотел пожертвовать своей шкурой. И даже сейчас отказываюсь принести себя в жертву. Я больше не могу строить иллюзий, я обязан отдать себе отчёт, ждать неминуемого. Но я не могу принять и не могу примириться, то есть стать соучастником.
Я отлично знаю, в чём могли бы проявиться разум, мудрость, человеческое достоинство: в том, чтобы снова осознать мир и его непрерывное становление как таковое. Не через мою личность и мою близкую смерть. Запомнить твёрдо, что я — лишь незначительная частица вселенной. Негодная частица. Ну что ж. Ничего не поделаешь! Что это по сравнению со всем тем, что будет продолжать своё существование после меня?
Незначительная — да, но я-то придавал ей такое огромное значение!
Однако, попытаемся.
Не позволять индивидуальному ослеплять себя.
Сегодня славное письмо от Женни. Много очаровательных подробностей о Жан-Поле. Не мог удержаться и прочёл эти строчки Гуарану, который помешан на своих двух малышах. Надо, чтобы Женни сфотографировала его.
Надо также решиться написать то письмо. Трудно. Должен сделать это в первую же ночь, как отдышусь.
Какое чудо, именно чудо, — появление этого ребёнка как раз в тот момент, когда обе линии — отцовская и материнская, Тибо и Фонтанены — уже почти угасли, не произведя ничего стоящего! Какие черты унаследовал он от матери? Лучшие, надеюсь. Но одно я знаю наверное, в одном не сомневаюсь — в ребёнке течёт наша кровь. Решительный, волевой, умный. Сын Жака, настоящий Тибо.
Весь день думал о нём. Этот неожиданный прилив живительных соков, который выгоняет в назначенный час новую ветвь из нашего ствола… Действительно ли безумие воображать, что это какое-то предназначение судеб? Какой-то высший промысел? Фамильная гордыня, безусловно. Но почему бы в этом ребёнке не видеть предназначения? Завершения смутных стремлений целого рода, направленных на создание высшей разновидности семейства Тибо? Гений, которого природа обязана неминуемо создать после того, как она создавала лишь несовершенные прообразы его: моего отца, моего брата и меня? Эти неукротимые порывы ярости, эта властность, которые жили уже в нас, прежде чем перейти в него, почему на сей раз не расцвести им, не стать подлинно творческой силой?
Бессонница. «Изгонять» призраки.
Вот уже полтора месяца, семь недель, как я узнал, что безнадёжен. Эти слова: узнать, что безнадёжен, эти слова, которые я только что написал, так похожи на все остальные, и все думают, что понимают их, и, однако, никто, кроме осуждённых на смерть, не может до конца проникнуть в их смысл… Молниеносный переворот, который сразу опустошает всего человека.