Автомобиль нёсся уже по Ваграмской улице, когда Анна подумала об ужине. Магазины были закрыты. Вспомнив, что в квартале Тёрн есть гастрономический магазин, открытый по воскресеньям, она велела отвезти себя туда, а затем отпустила такси.
Было так занятно делать покупки! Держа под мышкой свою китайскую собачку, Анна ходила взад и вперёд по магазину, любуясь аппетитно разложенным товаром. Сначала она выбрала то, что любил Антуан: ржаной хлебец, солёное масло, копчёную гусиную грудку, корзиночку земляники. Для Феллоу — как и для Антуана — она прибавила банку сгущённых сливок.
— А ещё кусочек вот этого! — сказала она, лакомо облизываясь и указывая затянутым в перчатку пальцем на мисочку обыкновенного паштета из гусиной печёнки. «Вот это» предназначалось для неё самой; паштет был её слабостью; но ей, конечно, приходилось его есть разве только случайно, во время путешествия, где-нибудь в железнодорожном буфете или в деревенской гостинице. Порция паштета на несколько су — розоватого и жирного, окружённого топлёным салом, остро приправленного гвоздикой и мускатным орехом и намазанного на ломоть свежеиспечённого хлеба, — в этом было всё её прошлое, прошлое бедной парижской девушки, которое вдруг она ощутила на языке… Завтраки всухомятку на скамейке Тюильрийского сада, в полном одиночестве, среди голубей и воробьёв, в те годы, когда она служила продавщицей на улице Оперы. Никаких напитков; но, чтобы утолить жажду, возбуждённую пряным паштетом, — пригоршня испанских вишен, купленная у разносчика на краю тротуара. И в завершение, когда наступало время возвращения на работу, — чашечка чёрного кофе, сладкого и горячего, пахнущего жестью и гуталином, которую она выпивала опять-таки в одиночестве у стойки кафе-бара на улице Святого Роха.
Анна рассеянно смотрела, как приказчик завёртывает покупки и пишет счёт…
В одиночестве… Уже в то время верный инстинкт подсказывал ей, что если у неё и были кое-какие шансы преуспеть, то лишь при условии отчуждённого от всех и замкнутого существования, без увлечений, без привязанностей, в полной готовности к любому превращению. Ах, если бы гадалка, бродившая по. Тюильрийскому саду со своей заплечной корзинкой и трещоткой и торговавшая трубочками и лимонадом, предсказала бы ей в то время, что она станет г‑жой Гупийо, женой самого патрона!… А между тем так оно и случилось. И теперь, оглядываясь назад, она находила это почти естественным…
— Получите, сударыня! — Приказчик подал ей завязанный пакет.
Анна почувствовала, как взгляд продавца скользнул пo её груди. Ей всё больше и больше нравилось возбуждать мимолётное желание мужчин. Этот был ещё совсем мальчишка, с лёгким пушком на щеках, с растрескавшимися губами, с большим, некрасивым здоровым ртом. Анна поддела пальцем верёвочку, подняла голову, слегка откинув её назад, и в знак благодарности окинула юношу обольстительным взглядом своих больших серых глаз.
Пакет был лёгкий. Времени впереди оставалось ещё много; было всего пять часов. Она спустила собачку на землю и пошла пешком по Ваграмской улице.
— Ну-ка, Феллоу, бодрей!…
Анна шла широким шагом, слегка покачиваясь, с некоторым самодовольством подняв голову. Ибо она не могла подавить в себе чувство невольной гордости всякий раз, как вспоминала о своём прошлом: она ясно сознавала, что её воля всегда оказывала влияние на судьбу и что достигнутый успех был делом её собственных рук.
На расстоянии, — не переставая удивляться, как будто речь шла о ком-то другом, — Анна любовалась той настойчивостью, которую она проявляла с самого детства, чтобы выбраться из низов; это был своего рода инстинкт, подобный инстинкту утопающего, который непроизвольными движениями старается выплыть на поверхность. Живя вместе со старшим братом и овдовевшим отцом, она все долгие годы отрочества бережно хранила свою чистоту, для того чтобы со временем легче было подняться наверх. По воскресеньям, пока отец, рабочий-водопроводчик, играл в кегли у старых фортов, Анна вместе с братом и друзьями отправлялась бродить по Венсенскому лесу. Как-то вечером, при возвращении с прогулки, товарищ брата, молодой монтёр, попытался её поцеловать. Анне было уже семнадцать лет, и он ей нравился. Но она дала ему пощёчину и одна убежала домой; после этого случая она никогда больше не ходила с братом гулять. По воскресным дням она оставалась дома и занималась шитьём. Она любила тряпки, наряды, у неё был вкус. Хозяйка ближайшего галантерейного магазина, знавшая её мать, взяла к себе Анну продавщицей, но как уныло было в этой лавчонке, клиентура которой состояла из бедных жителей квартала… К счастью, Анне удалось получить место продавщицы в отделении «Универсального магазина XX века», которое открылось в Венсене, на Церковной площади. Перебирать куски шёлка и бархата; соприкасаться с непрерывно движущейся толпой покупателей; жить в атмосфере похотливых желаний продавцов, заведующих отделами, не отвечая им ничем, кроме товарищеской улыбки, и чинно возвращаться вечером домой, чтобы приготовить семейный ужин, — такова была жизнь Анны в течение двух лет, и в общем она сохранила о ней хорошие воспоминания. Но как только умер отец, Анна бежала из пригорода и устроилась на отличное место, в самом центре Парижа, на улице Оперы, в главном магазине, управление которым всё ещё было в руках самого старика Гупийо. И вот тут-то пришлось вести тонкую игру — до самого замужества… «Тонкая игра!» Это могло бы стать её девизом… Ещё и теперь… Разве не сама она при первой встрече с Антуаном остановила на нём свой выбор, преодолела его сопротивление и постепенно одержала над ним победу? А он этого и не подозревал; потому что она была достаточно опытна и хитра, чтобы щадить самолюбие самца и оставлять ему приятную иллюзию собственной инициативы. К тому же она была слишком хорошим игроком, чтобы отдать предпочтение тщеславному удовольствию афишировать свою власть перед действительно царственной радостью удовлетворять свои желания втайне, во всеоружии кажущейся слабости…