И хотя телефонный аппарат находился под рукой в этой же комнате, он встал и направился в свою официальную приёмную.
С минуту Жак пристально смотрел на дверь, в которую вышел его брат. Затем решительно, будто вынося безапелляционный приговор, он произнёс:
— Между ним и мною — непреодолимая пропасть! (Бывали минуты, когда он испытывал бешеное удовлетворение от сознания, что пропасть действительно «непреодолима».)
В кабинете Антуан поспешно снял трубку.
— Алло, это вы? — услышал он горячее и нежное контральто. Беспокойство в голосе ещё усиливалось резонансом микрофона.
Антуан улыбнулся в пространство.
— Вы очень кстати позвонили, дорогая… Я как раз собирался вам телефонировать… Я очень огорчён. Только что приехал Жак, мой брат… Приехал из Женевы… Ну да, совершенно неожиданно… Сегодня вечером, только что… Поэтому, конечно… Откуда вы звоните?
Голос продолжал, ластясь:
— Из нашего гнёздышка, Тони… Я тебя жду…
— Ничего не поделаешь, дорогая… Вы меня понимаете, не правда ли?… Мне придётся остаться с ним…
Так как голос больше не отвечал, Антуан позвал:
— Анна!
Голос продолжал молчать.
— Анна! — повторил Антуан.
Стоя перед великолепным письменным столом, склонив голову над трубкой, он переводил рассеянный и беспокойный взгляд со светло-коричневого ковра на нижние полки книжных шкафов, на ножки кресел.
— Да, — прошептал наконец голос. Последовала новая пауза. — А что… а что — он долго у тебя останется?
Голос был такой несчастный, что у Антуана в душе всё перевернулось.
— Не думаю, — ответил он. — А что?
— Но, Тони, неужели ты думаешь, что у меня хватит сил вернуться домой, не побыв с тобой… хоть немножко?… Если бы ты видел, как я тебя жду! Всё готово… Даже закуска.
Он засмеялся. Она тоже принуждённо рассмеялась.
— Ты видишь? К ужину накрыто. Маленький столик придвинут к окну… Большая зелёная ваза полна лесной земляники… твоей любимой… — Помолчав немного, она продолжала быстро, с гортанными нотками в голосе: — Послушай, мой Тони, неужели это правда? Неужели ты не мог бы прийти сейчас, сию минуту, всего на какой-нибудь часок?
— Нет, милая, нет… Раньше одиннадцати или двенадцати ночи невозможно… Будь благоразумна…
— Только на одну минуточку!
— Неужели ты не понимаешь?…
— Нет, я прекрасно понимаю, — прервала она поспешно грустным тоном. — ничего не поделаешь… Какая досада!… — Опять молчание и затем лёгкое покашливание. — Ну так знаешь что? Я буду ждать, — продолжала она с невольным вздохом, в котором Антуан почувствовал всю горечь согласия.
— До вечера, милая!
— Да… послушай!
— Ну что?
— Нет, ничего…
— До скорого свидания!
— До скорого свидания, Тони!
Антуан прислушивался ещё в течение нескольких секунд. По ту сторону телефона Анна тоже напрягала слух, не решаясь повесить трубку. Тогда, быстро оглянувшись вокруг, Антуан прижал губы к аппарату, подражая звуку поцелуя. Затем, улыбаясь, повесил трубку.
XV
Когда Антуан вернулся в комнату, Жак, не покидавший своего кресла, с удивлением заметил в лице брата новое выражение — следы переживаний, сокровенный, любовный характер которых он смутно угадывал. Антуан положительно преобразился.
— Прости, пожалуйста… С этим телефоном нет ни минуты покоя…
Антуан подошёл к низенькому столику, на котором оставил свой стакан, отпил из него несколько глотков, затем снова растянулся на диване.
— О чём это мы говорили? А, да! Ты говоришь: война…
У Антуана никогда не было времени интересоваться политикой; да не было и желания. Дисциплина научной работы заставила его свыкнуться с мыслью, что в общественной жизни, как и в жизни организма, всё является проблемой, и проблемой нелёгкой, что во всех областях познание истины требует усидчивости, трудолюбия и знаний. Политику он рассматривал как поле действия, чуждое его интересам. К этой вполне рассудочной сдержанности присоединялось естественное отвращение. Слишком много было скандальных разоблачений на всём протяжении мировой истории; и это утвердило в нём мнение, что известная доля безнравственности присуща всякому проявлению власти, или по меньшей мере — что та сугубая порядочность, которой он как врач придавал первостепенное значение, не считалась обязательной в области политики, а быть может, и не была там столь уж необходима. Поэтому Антуан следил за ходом политических событий довольно равнодушно, вкладывая в это равнодушие долю недоверия; эти вопросы волновали его не больше, чем, скажем, вопрос правильной работы почтового ведомства или ведомства путей сообщения. И если во время чисто мужских разговоров, например в кабинете его приятеля Рюмеля, Антуану, как всякому другому, случалось высказать своё мнение по поводу образа действий какого-нибудь стоявшего у власти министра, он это делал всегда с определённой, умышленно ограниченной, утилитарной точки зрения — как пассажир в автобусе выражает одобрение или порицание шофёру, в зависимости только от того, как тот действует рулём.