Антуан решил дать брату выговориться; но в глубине души он находил его выпады довольно-таки непоследовательными. Он улавливал в них некоторые противоречия. Его логический и трезвый ум восставал против аргументации, которая в своей совокупности казалась ему слабой и бессистемной. Антуан был близок к тому, чтобы усомниться в осведомлённости своего младшего брата, взгляды которого казались ему, как всегда, поверхностными, иногда даже ребяческими. Великодушие, и неосведомлённость, и некомпетентность… Если действительно в настоящее время над горизонтом нависла смутная угроза, то Пуанкаре, преобладающей чертой которого, даже на президентском посту, оставалась активность, прекрасно сумеет вовремя рассеять надвигающиеся тучи. Ему вполне можно было довериться: он уже проявил задатки крупного политического деятеля. Рюмель преклонялся перед ним. Было бы нелепостью предполагать, что здравомыслящий человек, подобный Пуанкаре, может желать реванша; и ещё большей нелепостью было бы думать, что, не желая войны, он старался сделать её неизбежной только потому, что считал её возможной или вероятной. Детские фантазии! Достаточно самого элементарного здравого смысла, чтобы уяснить себе, что Пуанкаре, а вместе с ним и все государственные деятели Франции должны, напротив, всеми силами стремиться к тому, чтобы не дать втянуть страну в ненужную ей авантюру. По целому ряду причин. И прежде всего потому, что Пуанкаре лучше, чем кто-либо, знает, что ни Россия, ни Франция на сегодняшний день ещё не готовы к тому, чтобы с успехом сыграть свою партию. Рюмель говорил об этом ещё совсем недавно. Впрочем, Жак ведь сам молчаливо признал неудовлетворительным состояние транспорта и стратегических путей сообщения в России, поскольку для устранения этого недостатка Россия сделала шестисотмиллионный заём. Что касается Франции, то закон о трехлетней военной службе, признанный необходимым, чтобы довести численность армии до уровня германской, был только что принят и не дал ещё результатов… Однако Антуан не располагал достаточно точными данными, чтобы окончательно опровергнуть все утверждения брата, как ему того хотелось бы. Поэтому он счёл за лучшее не возражать. Сами события рано или поздно докажут Жаку всю его неправоту — ему и всем его швейцарским друзьям, этим лжепророкам, под влиянием которых он находится.
Жак сидел молча. Он как будто вдруг страшно устал. Вынув носовой платок, он обтёр себе лицо, шею, затылок.
Жак чувствовал, что его пламенная импровизация нисколько не убедила брата. И ему было понятно почему. Он отдавал себе ясный отчёт в том, что беспорядочно, без всякой последовательности, глупо пускал в ход аргументы совершенно различного порядка — политические, пацифистские, революционные, — представлявшие собой в большинстве случаев смутные отголоски словопрений «Говорильни». В эту минуту он мучительно ощущал недостаточную осведомлённость, которую Антуан молча ставил ему в вину.
Всю неделю, проведённую в Париже, он потратил главным образом на то, чтобы собрать сведения о настроениях французских социалистов, и больше интересовался тем, как они реагируют на угрозу войны, чем проблемой ответственности европейских держав.
Его беспокойный взгляд блуждал по комнате, перебегал с предмета на предмет, ни на чём не задерживаясь. Наконец Жак остановил его на лице брата, который, закинув руки за голову и глядя в потолок, лежал совершенно неподвижно.
— По правде говоря, — продолжал Жак срывающимся голосом, — я сам не знаю, почему я… Конечно, многое можно было бы сказать на эту тему — и сказать лучше, чем могу это сделать я… Допустим даже, что я несправедлив к Пуанкаре… что я преувеличиваю долю ответственности Франции… Это всё несущественно! А важно то, что война надвигается! И необходимо во что бы то ни стало предотвратить опасность!