Антуан раздавил в пепельнице окурок и потянулся.
«Доктор Тибо опять появляется на свет божий, — подумал он, улыбаясь. — Ну что же? В конце концов, жить — это значит действовать! А не разводить философию… Размышлять над жизнью? К чему? Давно известно, что такое жизнь: нелепая смесь чудеснейших мгновений и жесточайшей скуки! Приговор произнесён раз и навсегда… Жить — это вовсе не значит снова и снова ставить всё под вопрос…»
Энергичным движением Антуан поднялся с дивана, вскочил на ноги и быстро подошёл к окну.
— Жить — это значит действовать! — повторил он, рассеянно, оглядывая пустынную улицу, мёртвые фасады домов, покатые поверхности крыш, на которые полосами ложились тени от труб. Антуан продолжал машинально вертеть в руке записную книжечку, спрятанную на дне кармана. «Завтра — понедельник: пожертвуем морской свинкой для малыша номер тринадцать… Много шансов за то, что прививка даст положительную реакцию. Скверная история. Потерять почку в пятнадцать лет… А потом эта несчастная дочурка Теривье. Мне не везёт в этом году со стрептококковыми плевритами. Подождём дня два, и если не будет улучшения — придётся делать резекцию ребра. Да что там! — резко оборвал он ход своих мыслей, спуская приподнятую было штору на окне. — Честно исполнять свою работу — разве это уж так мало?… А жизнь пусть себе бежит своим чередом!…»
Антуан вернулся на середину комнаты и закурил новую папиросу. Забавляясь созвучием слов, он стал мурлыкать, точно повторяя припев песенки:
— Пусть жизнь себе бежит… А Жак пусть рассуждает… Пусть жизнь себе бежит…
XVI
Обед начался чашкой холодного бульона, который оба брата выпили молча, в то время как Леон в белой официантской куртке сосредоточенно разрезал дыню на мраморной доске закусочного столика.
— У нас будет рыба, немного холодного мяса и салат, — объявил Антуан. — Это тебя устраивает?
Вокруг них заново отделанная столовая со своими гладкими, обшитыми деревянной панелью стенами, с зеркальными окнами и длинным закусочным столиком, занимавшим противоположную окнам стену, казалась пустынной, мрачной и величественной.
Антуан, по-видимому, совершенно освоился с этой торжественной обстановкой. В данную минуту лицо его выражало самую сердечную доброжелательность. Искрение радуясь свиданию с братом, он терпеливо ждал возобновления разговора.
Но Жак, молчал, стеснённый неуютностью этой комнаты, тем, что два их прибора были нелепо разделены всей длиной стола, за которым с успехом могло бы разместиться человек двенадцать гостей. Присутствие слуги ещё усугубляло ощущение неловкости: каждый раз, когда Леон менял тарелку, ему приходилось, чтобы дойти от стола к буфету и обратно, дважды пересекать половину огромной комнаты; и Жак невольно следил искоса за плавными движениями этого белого призрака, скользившего по ковру. Он надеялся, что Леон, подав дыню, наконец удалится. Но слуга задержался, наполняя стаканы. «Новые замашки», — подумал Жак. (В прежнее время брат его едва ли согласился бы пользоваться чьими-либо услугами и наливал бы себе сам, по своему вкусу.)
— Это «Мёрсо» 1904 года, — пояснил Антуан, подняв свою рюмку, чтобы убедиться в прозрачности янтарного вина. — Оно прекрасно идёт к рыбе… Я нашёл с полсотни бутылок в погребе. Но это были последние отцовские запасы.
Украдкой он теперь внимательнее присматривался к брату. Он чуть было не задал ему один вопрос, но удержался.
Жак рассеянно глядел на улицу. Окна были открыты. Поверх домов небо было розоватое, с перламутровым отливом. Сколько раз в детстве в такие вечера он любовался этими фасадами и крышами, этими окнами с решётчатыми ставнями, с потемневшими от пыли шторами, этими зелёными растениями в горшках, выставленными на балконах!
— Скажи мне, Жак, — неожиданно обратился к нему Антуан. — Как твои дела? Хороши? Ты доволен?
Жак вздрогнул и удивлённо посмотрел на брата.
— Что же, — продолжал Антуан ласково, — счастлив ты, по крайней мере?
Принуждённая улыбка промелькнула на губах Жака.
— Ну, знаешь ли… — пробормотал он, — счастье — это не приз, который удаётся при случае сорвать… По-моему, это прежде всего природное предрасположение. Возможно, что у меня его нет…
Он встретился глазами с братом: тот смотрел на него, как врач на пациента. Жак уставился в тарелку и умолк.
Ему не хотелось возобновлять прерванный спор, а между тем мысль его продолжала работать в этом направлении.
Отцовское серебро — овальное блюдо, на котором Леон подавал ему рыбу, соусник с изогнутой ручкой, напоминавший старинный светильник, — привело ему на память прежние семейные обеды.