Жак вздрогнул. Лицо его внезапно покрылось мертвенной бледностью: он узнал Женни де Фонтанен.
XVIII
Женни не узнала Жака. Вероятно, она даже не взглянула на него, не заметила. Она направилась прямо к Антуану; в лице её была какая-то судорожная напряжённость.
— Пойдёмте скорей!… Папа ранен…
— Ранен? — переспросил Антуан. — Опасно? Куда?
Женни подняла руку к виску.
Её растерянный вид, её жест, некоторые подробности из жизни Жерома де Фонтанена, известные Антуану, заставили его сразу же предположить драму. Попытка к убийству? К самоубийству?
— Где он?
— В гостинице… У меня есть адрес… Мама там, она вас ждёт… Пойдёмте!…
— Леон! — крикнул Антуан. — Велите Виктору… Скорей машину!… — Он обернулся к молодой девушке: — Вы говорите — в гостинице! Но почему же?… Когда он был ранен?
Женни не отвечала. Она только что обратила внимание на присутствие третьего лица… Жак!
Он потупил глаза. Он почувствовал взгляд Женни, как ожог на своём лице.
Они не встречались со времени памятного лета в Мезон-Лаффите, — целых четыре года!
— Сейчас! Я только захвачу инструменты! — крикнул Антуан на ходу, исчезая за дверью.
Как только Женни оказалась одна лицом к лицу с Жаком, она стала дрожать мелкой дрожью. Она упорно смотрела на ковёр. Уголки её губ незаметно подёргивались. Жак затаил дыхание, весь во власти такого волнения, какого он даже и представить себе не мог за минуту до того. Оба одновременно подняли глаза. Их взгляды встретились: в них отражалось одинаковое недоумение, одинаковая тревога! В глазах Женни мелькнуло выражение ужаса, и она поспешила опустить веки.
Машинально Жак подошёл ближе.
— Сядьте, по крайней мере… — пробормотал он, подставляя ей стул.
Женни не двинулась с места. Она стояла выпрямившись в лучах света, падавшего с потолка. Тень от ресниц дрожала на её щеках. На ней был строгий английский костюм, плотно облегавший её фигуру и делавший её выше и тоньше.
Быстро вошёл Антуан. Он был в визитке и в шляпе. За ним Леон нёс две сумки с инструментами, которые Антуан раскрыл на столе, сдвинув приборы.
— Объясните же, в чём дело… Автомобиль сейчас подадут… Как так ранен? Чем? Леон, живо, принесите мне коробку с компрессами…
Разговаривая таким образом, он вынул из одной сумки пинцет и две склянки и переложил их в другую. Он торопился, но все движения его были точны и рассчитаны.
— Мы ничего не знаем… — пролепетала Женни, бросившаяся к Антуану, как только он вернулся. — Пуля из револьвера.
— Вот оно что!… — заметил Антуан, не поворачивая головы.
— Мы даже не знали, что он в Париже… Мама думала, что он всё ещё в Вене… — Голос у неё был глухой, взволнованный, но твёрдый. В своём смятении она всё же была полна энергии и мужества. — Нам дали знать из гостиницы, где он находится… Полчаса тому назад… Мы взяли первую попавшуюся машину… Мама высадила меня здесь, проезжая мимо; она не хотела ждать, боялась, что…
Женни не докончила фразы. Вошёл Леон с никелированной коробкой в руках.
— Так, — сказал Антуан. — А теперь пошли! Где эта гостиница?
— Фридландская улица, двадцать семь-бис.
— Ты поедешь с нами! — произнёс Антуан, обращаясь к Жаку. Тон был скорее повелительный, чем вопросительный. Антуан добавил: — Ты можешь нам быть полезен.
Жак, ничего не отвечая, смотрел на Женни. Она глазом не моргнула, но ему почудилось, что она не возражает против его присутствия.
— Проходите вперёд, — сказал Антуан.
Автомобиль ещё не был выведен из гаража. Фары бросали во двор ослепительные лучи света. Пока Виктор поспешно закрывал капот, Антуан помог Женни усесться в машину.
— Я сяду впереди, — заявил Жак, забираясь на переднее место.
До площади Согласия доехали очень быстро. Но на Елисейских полях оживлённое движение заставило шофёра уменьшить скорость.
Антуан, сидевший в глубине рядом с Женни, уважая молчание девушки, не нарушал его. Он без ложного стыда смаковал настоящую минуту — хорошо знакомую ему минуту ожидания, напряжения всей энергии перед тем, что будет после, когда придётся проявлять инициативу, нести ответственность. Рассеянным взглядом он смотрел в окно.
Женни отодвинулась в самый дальний угол, избегая малейшего прикосновения к соседу, и тщетно пыталась удержать бившую её дрожь: она вся с ног до головы трепетала, как задетая струна.
С того момента, как незнакомый лакей из гостиницы, впущенный в дом не без некоторых опасений, объявил зычным голосом, что «господин из девятого номера пустил себе пулю в лоб», до самого приезда на Университетскую улицу, по дороге, в такси, где они с матерью, без слов, без единой слезинки, сидели, судорожно схватившись за руки, все мысли Женни были поглощены раненым. Но, внезапно увидев Жака, — а её это словно громом поразило, — она забыла думать об отце… Прямо перед ней была эта сильная, широкая спина, на которую она старалась не смотреть, — но всё равно он был здесь, и его неоспоримое присутствие словно парализовало все её силы!… Стиснув зубы, она прижимала к себе левый локоть, чтобы заглушить биение сердца, и упрямо смотрела под ноги. В эту минуту она была совершенно неспособна разобраться в своих чувствах. Но она отдавалась им, снова в одно мгновение с бешеной силой захваченная драмой всей своей жизни, драмой, от которой она чуть не умерла и от которой считала себя навсегда избавленной.