Слова прыгали перед глазами Женни, но глаза оставались сухими, пылающими, и она ежеминутно отрывала их от письма, чтобы метнуть беспокойный взгляд в сторону лифта, — она не могла думать ни о чём, кроме того, что Жак находится поблизости. Страх перед его появлением был так велик, что она не могла сосредоточиться на трагических строках записки, нацарапанных карандашом поперёк страницы, в которых её отец в роковую минуту, прежде чем сделать решительное движение, оставил след своей последней мысли о ней: «Пусть простит меня моя Женни…»
Она искала взглядом какой-нибудь уголок, где можно было бы спрятаться, какое-нибудь убежище. Ничего нет… Там, в углу, диванчик… Шатаясь, она добралась до него и села. Она не пыталась понять, что она чувствует. Она была слишком утомлена. Ей хотелось умереть здесь, сию минуту, чтобы разом покончить со всем, избавиться от самой себя.
Но она не владела своими мыслями. Прошлое воскресало в памяти, и яркие картины проходили перед её глазами, как фильм, прокручиваемый со сказочной быстротой… Непонятное начиналось для неё с конца того лета 1910 года, проведённого в Мезон-Лаффите. В то время, когда Жак, по всей видимости, с каждым днём всё больше влюблялся, всё более настойчиво стремился покорить её; в то время, когда она сама с каждым днём всё больше пугалась своего возрастающего смятения и своего желания уступить ему, — внезапно, без всякого предупреждения, ни строчки не написав ей, ничем не объяснив оскорбления, наносимого ей такой переменой, Жак перестал бывать у них… А потом однажды вечером Антуан вызвал Даниэля к телефону: Жак исчез!… С этой минуты начались её терзания. Что послужило причиной бегства или, может быть, хуже того — самоубийства? Какую тайну этот необузданный юноша унёс с собой?… Изо дня в день в течение всего октября этого памятного 1910 года, полная тревоги, она следила за бесплодными поисками Антуана и Даниэля, пытавшихся напасть на след беглеца, и никто вокруг неё, даже мать, не подозревал о её страданиях… Так продолжалось многие месяцы… В полном молчании и душевном смятении, не имея даже поддержки в настоящем религиозном чувстве, она билась одна в этой тяжёлой атмосфере неразгаданной загадки. Упорно скрывала она не только своё отчаяние, но и физическое недомогание, вызванное потрясением всего организма после такого удара… Наконец после года с лишним молчаливой борьбы, после того как силы то восстанавливались, то снова падали, наступило душевное успокоение. Теперь оставалось только позаботиться о теле. Доктора отправили её на целое лето в горы, а с наступлением первых холодов — на юг… Именно в Провансе прошлой осенью она узнала из письма Даниэля к матери, что Жак отыскался, что он живёт в Швейцарии, что он приезжал в Париж на похороны г‑на Тибо. В течение нескольких недель после этого она находилась в глубоком смятении, но потом оно само собой улеглось, и, вопреки всему, так быстро, что она действительно поверила в своё выздоровление: между нею и Жаком всё кончено, не осталось ничего… Так она думала. А сегодня вечером, в самый драматический час её жизни, он вдруг снова предстал перед ней со своими бегающими зрачками, со своим недобрым лицом!
Она продолжала сидеть, нагнувшись вперёд, не спуская испуганного взгляда с пролёта лестницы. Мысли её неслись галопом. Что ждёт её впереди? Случайная встреча, внезапное столкновение скрестившихся взглядов — достаточно ли этого, чтобы всколыхнуть весь осадок прошлого, чтобы в один миг уничтожить физическое и моральное равновесие, с таким трудом достигнутое ею в течение нескольких лет?
По знаку Антуана Жак остался внизу, в холле.
Особа в чёрном атласном платье снова заняла своё место за кассой и время от времени бросала на Жака недружелюбные взгляды поверх своего пенсне. Скрытый в глубине оркестр, состоявший из рояля и визгливой скрипки, старательно наигрывал танго для одной-единственной пары танцующих, мелькавшей за стеклянной перегородкой. В столовой кончала обедать запоздалая публика. Из буфетной доносился звон посуды. Лакеи сновали взад и вперёд с подносами в руках. Проходя мимо кассирши, они объявляли негромким голосом: «Одну бутылку „Эвиана“ в третий номер», «Счёт десятому номеру», «Два кофе в двадцать седьмой».
Горничная сбежала с лестницы. Кончиком своего пера особа в чёрном платье указала ей на Жака.
Горничная подала ему записку от Антуана: