Жерома перенесли в палату на третьем этаже; при нём была сиделка.
Чтобы не покидать обеих женщин в одиночестве, Антуан предложил остаться с ними на ночь в больнице. Все трое расположились в маленькой приёмной, смежной с палатой, где лежал Жером. Двери и окна были распахнуты настежь. Вокруг царила тревожная ночная тишина, обычная для больниц: за каждой стеной угадывалось присутствие измученного тела, которое мечется, вздыхает, отсчитывая час за часом и не получая облегчения.
Женни уселась в стороне, на диване, помещавшемся в глубине комнаты. Скрестив на коленях руки, выпрямившись и опираясь затылком на спинку дивана, она закрыла глаза и казалась спящей.
Госпожа де Фонтанен пододвинула своё кресло поближе к Антуану. Она не виделась с ним больше года. Тем не менее первой её мыслью при известии о самоубийстве Жерома было обратиться к доктору Тибо. И он откликнулся. По первому зову он пришёл сюда, верный себе, энергичный и преданный.
— Я ещё не видела вас со времени печального события в вашей семье, — заговорила внезапно г‑жа де Фонтанен. — Вам пришлось пережить тяжёлые минуты, я знаю… Я много думала о вас. Молилась за вашего отца… — Она умолкла: ей вспомнилась её единственная встреча с г‑ном Тибо во время побега обоих мальчиков. Каким он выказал себя тогда жестоким, несправедливым!… Она прошептала: — Мир праху его!…
Антуан ничего не ответил. Наступило молчание.
Люстра, вокруг которой носились мухи, заливала безжалостно ярким светом фальшивую роскошь окружающей обстановки: золочёные завитушки стульев, зелёное растение, чахлое и разукрашенное лентами, водружённое посередине стола в голубой фаянсовой вазе, скрывавшей глиняный горшок. Изредка приглушённый звонок слабо дребезжал в конце коридора. Тогда по кафельному полу раздавались шаркающие шаги сиделки и где-то тихо отворялась и затворялась дверь; иногда издали слышался чей-то стон, звяканье фарфоровой посуды, а затем вновь наступала тишина.
Госпожа де Фонтанен, наклонившись к Антуану, прикрывала своей маленькой пухлой рукой усталые глаза, которые раздражал яркий свет.
Она принялась шёпотом рассказывать Антуану о Жероме, пытаясь разъяснить, довольно бессвязно, то, что ей было известно о запутанных делах мужа. Ей не пришлось делать над собой никаких усилий, чтобы предаваться такому размышлению вслух: она всегда относилась к Антуану с полным доверием.
Антуан, также наклонившись к ней, внимательно слушал. Время от времени он поднимал голову. Тогда они обменивались понимающим, серьёзным взглядом. «Как она хорошо держится», — говорил он себе. Он отдавал должное тому спокойствию, тому достоинству, с каким она переносила своё горе, а также её природному обаянию, которое она сохраняла наряду с мужественными чертами характера. «Наш отец был только буржуа, — размышлял Антуан, — а она настоящая патрицианка».
Он не пропустил ни одного слова из её рассказа. И постепенно он восстановил в уме все этапы бурного жизненного пути Фонтанена, приведшего его к смерти.
Жером уже около полутора лет состоял на службе в какой-то английской компании, главное управление которой находилось в Лондоне и которая занималась эксплуатацией лесов в Венгрии. Фирма была солидная, и г‑жа де Фонтанен в течение нескольких месяцев могла думать, что муж её наконец прочно устроился. По правде говоря, она так и не могла вполне уяснить себе, каковы были обязанности Жерома. Большую часть своего времени он проводил в спальных вагонах между Веной и Лондоном, с короткими остановками в Париже. В таких случаях он заходил провести вечер на улице Обсерватории, таща за собой портфель, набитый какими-то бумагами, преисполненный важности, но вместе с тем обходительный, весёлый, кокетливый, и осыпал домашних знаками внимания, оставляя всех совершенно очарованными. (Но бедная женщина не сказала, что по некоторым признакам она убедилась в том, что муж её содержал двух дорого стоивших ему любовниц — одну в Австрии, другую в Англии.) Во всяком случае, создавалось впечатление, что он хорошо зарабатывает. Он даже намекал на то, что его положение должно ещё улучшиться и что в скором времени он будет иметь возможность оказывать жене и дочери щедрую материальную поддержку. Ведь в последние годы г‑жа де Фонтанен и Женни жили полностью на средства Даниэля. (Признаваясь в этом, г‑жа де Фонтанен явно испытывала стыд за беспечность мужа и вместе с тем гордость за самоотверженность сына.)
Даниэль, по счастью, получал очень приличный гонорар за сотрудничество в художественном журнале Людвигсона. Обстоятельства чуть было не ухудшились, когда Даниэлю пришлось уехать в полк. Но великодушный и предусмотрительный Людвигсон, чтобы обеспечить себе возвращение сотрудника после освобождения от военной службы, обязался выплачивать за время его отсутствия уменьшенное, но регулярное месячное жалованье. Таким образом, г‑жа де Фонтанен и Женни, несмотря ни на что, имели всё самое необходимое. Жером всё это прекрасно знал. Он даже немало говорил на эту тему. С обычной беззаботностью он принимал как должное тот факт, что содержание дома целиком падает на сына, но требовал с непринуждённостью вельможи, чтобы ему отчитывались в том, сколько именно денег получено от Даниэля; и не упускал случая высказать сыну свою благодарность. Впрочем, он делал вид, что считает эту денежную помощь лишь временной ссудой, выдаваемой ему сыном, которую он возместит при первой возможности. Для окончательного расчёта он — по его словам — предпочитал подождать, чтобы эта сумма «округлилась», и добросовестно подводил итог своего долга, время от времени вручая Терезе и Даниэлю отпечатанную на машинке выписку в двух экземплярах, где щедро были начислены сложные проценты… По тому наивному и разочарованному тону, каким г‑жа де Фонтанен сообщала эти подробности, было невозможно угадать, отдаёт ли она себе отчёт в недобросовестности Жерома или нет.