Госпожа де Фонтанен запротестовала.
— Это слишком далеко… Около Аустерлицкого вокзала!…
— Но ведь у меня здесь автомобиль! Ночью — это одна минута… Кстати, — добавил он самым естественным тоном, — я воспользуюсь случаем и загляну домой узнать, не звонил ли ко мне вечером кто-нибудь из больных… Через час вернусь обратно.
Он был уже на полпути к дверям и едва дослушивал указания г‑жи де Фонтанен и выражения её признательности.
— Как он нам предан! Какое счастье иметь такого друга, — не в силах сдержать свои чувства, сказала г‑жа де Фонтанен, как только Антуан вышел из комнаты.
— Я его терпеть не могу! — прошептала Женни после минутного молчания.
Госпожа де Фонтанен без особого удивления посмотрела на неё и ничего не ответила.
Оставив Женни в маленькой приёмной, она отправилась в палату, где лежал Жером.
Хрип прекратился. Дыхание, час от часу слабевшее, бесшумно вылетало из полуоткрытых губ.
Госпожа де Фонтанен сделала знак сиделке не вставать с места и молча села в ногах кровати.
У неё не было ни малейшей надежды. Она не отрывала глаз от этой бедной забинтованной головы. Слёзы текли по её щекам, но она их не чувствовала.
«Как он красив!» — думала она, не отводя взгляда.
Под чалмой из ваты и бинтов, которая скрывала серебрившиеся пряди волос и подчёркивала восточную красоту профиля, неподвижные черты лица Жерома, мужественные, но тонкие, напоминали слепок с лица какого-нибудь юного фараона. Ибо лёгкая отёчность тканей уничтожала все морщины и складки, и в полумраке комнаты лицо казалось чудесным образом помолодевшим. Гладкие щёки закруглялись под выступавшими скулами, незаметно переходя в твёрдую округлость подбородка. Повязка слегка натягивала кожу на лбу и удлиняла к вискам линии опущенных век. Губы, слегка запёкшиеся от наркоза, казались чувственно припухлыми. Жером был красив, как в дни их молодости, когда рано утром, проснувшись первой, она склонялась над ним и смотрела на него спящего…
Не в силах утолить своё отчаяние и нежность, она созерцала сквозь слёзы то, что ещё оставалось от Жерома, что оставалось от великой, единственной любви всей её жизни.
Жером в тридцать лет… Он стоял перед ней во всей прелести своей по-кошачьи гибкой и стройной фигуры, своей матово-бронзовой кожи, со своей обаятельной улыбкой и нежным взглядом… «Мой индийский принц», — говорила она тогда, гордая его любовью… Ей слышался его смех, эти три раздельные нотки — «ха-ха-ха», которые он рассыпал, откинув назад голову… Его весёлость, всегда хорошее настроение… Его лживая весёлости! Потому что ложь была его естественной стихией — легкомысленная, беспечная, неисправимая ложь…
Жером… Всё, что она познала в любви как женщина, находилось здесь, на этой постели… Она, так давно сказавшая себе, что жизнь страстей для неё уже прошла! И вот сейчас она вдруг поняла, что никогда не переставала надеяться… Только теперь, только сегодня ночью всё действительно кончится навсегда.
Она закрывает лицо руками, она взывает к Духу. Тщетно. Сердце её переполнено чисто земным волнением. Она чувствует себя покинутой богом, предоставленной нечистым сожалениям… Побеждённая мысль её стыдливо воскрешает в памяти последнее любовное свидание… в Мезоне… В той самой вилле Мезон-Лаффит, куда она привезла Жерома из Амстердама после смерти Ноэми… Однажды ночью он смиренно прокрался к ней в комнату. Он молил о прощении. Он жаждал ласки, сострадания. Он ластился к ней в темноте. И она обняла его, прижала к себе, как ребёнка. Летней ночью, такой, как сейчас… Окно в сад было открыто… И потом до самого утра, охраняя его покой и не в силах уснуть, она прижимала его к себе, баюкала, как ребёнка, как своего ребёнка… Летней ночью, такой же душной и тёплой, как сейчас…
Резким движением г‑жа де Фонтанен подняла голову. Во взгляде её была какая-то растерянность… Дикое и безумное желание мелькнуло в уме: прогнать сиделку, улечься здесь рядом с ним, в последний раз крепко прижать его к себе, согреть собственным теплом; и если он должен уснуть навсегда, — убаюкать его в самый последний раз… Как ребёнка… как своего ребёнка…
Перед ней на простыне покоилась, как изваяние, нервная, такая прекрасная по очертаниям рука, и на ней тёмным пятном выделялся перстень с большим сардониксом. Правая рука, та рука, которая дерзнула… которая подняла оружие… «Почему меня не было около тебя?» — говорила себе Тереза в отчаянии. Может быть, он мысленно звал её, прежде чем поднести руку к виску? Никогда бы он не сделал этого движения, если бы в ту минуту душевной слабости она была рядом с ним — на том месте, которое было предназначено ей богом на всю земную жизнь, и никакое чувство обиды не давало ей права покинуть его…