— Унесите! — сказал метрдотель.
Официант взял миску, одно мгновение смотрел на похлёбку, затем послушно отправился на кухню. Но прежде чем уйти, он на секунду поднял глаза, и взгляд Антуана встретился с его ускользающим взглядом.
Когда они остались одни, Антуан сказал ей с упрёком:
— Дорогая, не находите ли вы, что господин Феллоу, пожалуй, слишком уж разборчив?…
— Этот официант просто идиот! — прервала его разгневанная Анна. — Вы видели? Он точно остолбенел перед миской.
Антуан тихо сказал:
— Он, может быть, думал, что в эту самую минуту где-нибудь в предместье, в каком-нибудь убогом чулане, его жена и ребятишки сидят за столом перед…
Горячая и трепетная рука Анны прикоснулась к его руке.
— Милый Тони, вы правы; это ужасно — то, что вы говорите… Но ведь вы же не хотите, чтобы Феллоу заболел? — Казалось, она действительно растерялась. — Ну вот, теперь вам смешно! Слушайте, Тони, этому бедному малому надо дать на чай… Ему особо… И побольше… От Феллоу…
Несколько секунд она сидела в задумчивости, затем вдруг сказала:
— Представьте себе, мой брат тоже начал с того, что был официантом в ресторане… Да, официантом в одной венсенской закусочной.
— Я не знал, что у вас есть брат, — заметил Антуан. (Интонация и мимика его, казалось, говорили: «Впрочем, я вообще о вас так мало знаю…»)
— О, он далеко… Если ещё жив… Он поступил в колониальные войска и уехал в Индокитай… Надо полагать, он там устроился. Я ни разу не получила от него известий… — Постепенно она снижала тон. На минорных нотах голос её всегда был особенно волнующим. Она добавила ещё: — Как глупо! Ведь я же отлично могла ему помочь. — И затем умолкла.
— Так что же? — снова начал Антуан после нескольких секунд молчания. — Он умер, когда вас не было рядом?
— Кто? — спросила она, и её ресницы дрогнули. Эта настойчивость удивляла её. И всё же она испытывала удовлетворение оттого, что внимание Антуана было так поглощено ею. И вдруг, совершенно неожиданно, она принялась смеяться каким-то лёгким и искренним смехом. — Представь себе, глупее всего то, что меня обвиняли в поступках, которых я не совершала и которые у меня, может быть, никогда не хватило бы мужества совершить, и никто не узнал того, в чём я действительно виновата. Тебе я скажу всё: я опасалась завещания, которое мог составить Гупийо; и вот в течение тех двух лет, когда он был в состоянии совершенной расслабленности, я, пользуясь доверенностью, которую мне удалось от него выманить с помощью одного нотариуса из Бовэ, самым спокойным образом присвоила себе значительную часть его состояния. Впрочем, зря, потому что завещание было составлено целиком в мою пользу. Гюгета получила только свою законную часть… Но я полагала, что после семи лет сплошного ада я имею право сама взять всё, что захочу. — Перестав смеяться, она добавила с нежностью в голосе: — И ты, мой Тони, первый, кому я это рассказываю.
Внезапно она вздрогнула.
— Ты озябла? — спросил Антуан, ища глазами её манто.
Ночь становилась прохладной, было уже поздно.
— Нет, пить хочется, — сказала она, протягивая свой бокал к ведёрку с шампанским. Она жадно выпила вино, которое он ей налил, снова зажгла одну из своих едких папиросок и встала, чтобы накинуть на плечи манто. Усаживаясь на место, она подвинула кресло так, чтобы быть совсем близко к Антуану.
— Слышишь? — сказала она.
Ночные бабочки порхали вокруг фонариков и ударялись о полотно тента. Оркестр замолк… В закрытом помещении ресторана большая часть окон погасла.
— Здесь хорошо, но я знаю одно место, где было бы ещё лучше… — снова заговорила она, и взгляд её был полон обещаний.
Он не отвечал, и она схватила его руку, положила её на скатерть ладонью вверх. Он подумал, что она хочет ему гадать.
— Не надо, — сказал он, стараясь высвободить руку. (Ничто так не раздражало его, как предсказания: самые замечательные казались ему такими жалкими по сравнению с тем, что он предназначал себе в будущем!)
— Ну и глупый же ты! — бросила она ему, смеясь и не выпуская его руки. — Вот чего я хочу…
Она внезапно приникла к его ладони, впилась в неё губами и на минуту замерла без движения.
Он свободной рукой ласкал её склонённый затылок, мысленно сравнивая её слепую страсть к нему с тем спокойным и размеренным чувством, которое сам он питал к ней.
И тут, словно угадав, о чём он думает, Анна слегка приподняла голову:
— Я не прошу, чтобы ты любил меня, как я тебя люблю, я только прошу, чтобы ты позволил мне любить тебя…