Сазанский лежал на канцелярском столе, под головой у него была чья-то шинель, в руках какая-то брошюрка в серой обложке. Возле каждого полицая лежала такая же брошюрка о новом порядке, который Гитлер хотел установить в мире, но читал один Сазанский. Впрочем, может быть, и он не читал, а только делал вид.
- Может, споем? - косясь на Сазанского, предложил полицаям Козлов.
- А про кого?
- Это уж вы сами решайте, - сказал Козлов. - Можно "Степь да степь", можно "Калинку", можно "Ты ли мэнэ пидманула"...
- Тверезые только артисты поют да еще пионеры, - сердито сказал кто-то. - Нашел тоже хор Пятницкого...
Очень уж им хотелось напиться в эту ночь, напиться и ни о чем не думать.
Все обрадовались, когда хлопнула дверь тамбура, а потом растворилась и обитая дерматином дверь барака.
Однако первым вошел не Гордеев, а мальчуган в бобриковом пальтишке. В одной руке мальчик нес мокрый клетчатый узел, в другой - новенький голубенький патефон.
Сазанский удивленно сел на столе, но брошюру из рук не выпустил.
- Разрешите доложить, господин начальник полиции. На подступах к карьеру был обнаружен и выслежен мной большевистский лазутчик. Схвачен на месте преступления. - Гордеев самую капельку кривлялся, докладывая по всей форме, но ему и в самом деле хотелось быть отмеченным. Кроме того, он слегка выпил.
Его-то и видел Семенов сквозь снежную пелену на пустом стадионе. Там Гордеев сделал небольшую остановку, съел здоровенный кусок колбасы и сильно отпил из бутыли с самогоном. Гордеев знал, что если все будут есть и пить поровну, то ему может не хватить. У него аппетит был лучше, и пьянел он не так скоро.
- За бдительность мне бы стаканчик с холоду, - добавил Юрка, увидев, как много в бараке народу.
- Посмотрим, - сухо сказал Сазанский, ему не нравился развязный тон Гордеева. - Что это у него в руках?
- Патефон! - сказал Гордеев. - Это я заставил его нести. Прихватил, понимаете, патефон на случай веселья. В одной руке у меня сумка хозяйственная, в другой патефон - обе заняты. А когда я поймал его, то пришлось себе одну руку для оружия освободить. Вдруг бежать вздумает!
- Обыщите арестованного, господин Козлов, - приказал Сазанский.
Александр Павлович сразу узнал Семенова, понял, что тот пытался пробраться к карьеру, чтобы передать матери поесть. И гитлеровские солдаты и полицаи часто ловили возле карьера родственников заложников. Люди пытались узнать что-либо о своих, увидеть, передать передачу. Некоторых прогоняли, других арестовывали, третьих просто расстреливали на месте.
"Дурак, - подумал про Семенова Александр Павлович. - Матери его здесь и нет, а он прется. До чего глупы люди!"
Козлов на всякий случай сделал вид, что узнал Семенова только тогда, когда он подошел совсем близко к мальчику и снял с него ушанку.
- Ба! Кого вижу?! Неужто сосед мой? Здравствуй, Семенов! Ну и настырный ты, однако! Прямо как по пословице - яблочко от яблони недалеко падает.
Полицаев Семенов интересовал мало. Они внимательно следили за тем, как Юрка Гордеев достает из здоровенной хозяйственной сумки две бутыли самогона, кусок сала размером с лопату, литровую стеклянную банку соленых огурцов, половину большого круга копченой колбасы и молочного поросенка с огнестрельной дыркой в голове.
Козлов развязал хорошо ему знакомый платок Семеновых и поднял крышку.
- Картошка в мундирах, - сказал он.
- Небось остыла, - огорчился кто-то.
- Вроде теплая, - ответил Козлов.
- Подогреть можно, - сказал кто-то еще.
Из одного кармана у Семенова Александр Павлович извлек бутылку постного масла, из другого - луковки.
Масло никого не заинтересовало, его поставили на подоконник, зато лук вызвал общее оживление.
- Лук - это хорошо! Сало, лучок, огурчики - лучшая закуска.
Козлов похлопал Семенова по карманам, еще раз внимательно оглядел и доложил своему начальнику:
- Ничего опасного у арестованного не обнаружено. Я его лично хорошо знаю. Он из опасной семьи. Сестра его Эльвира повешена как заложница, а мать у доктора Катасонова работала. Та самая.
- Понятно, - сказал Сазанский. - Я так и понял все, когда услышал, что это ваш бывший сосед.
Козлов отвел Семенова за перегородку. Окон там не было, а выход только один - в самый барак. Сквозь широкие щели между горбылями в кладовку проникал свет, и Семенов увидел на нарах какого-то недвижного человека в буденовке.
Семенов сел у него в ногах и стал смотреть в щель между горбылями. У полицаев царило оживление, один резал колбасу, другой - хлеб, третий раскладывал перед каждой кружкой по три картофелины из зеленой кастрюли Семеновых. Гордеев сидел спиной ко всем над круглым цинковым тазиком и разделывал поросенка.
Александр Павлович очистил одну картофелину и протянул ее Сазанскому. Тот брезгливо оттолкнул руку Козлова и спросил:
- А соль у вас есть?
- Гордеев, - спросил Александр Павлович в свою очередь, - соль принес?
- Забыл! - бодро ответил тот. - Хрен ее знает, как забыл. Сало зато соленое есть и огурчики.
Семенов вспомнил, что соль, отсыпанная в газетный кулечек, до сих пор у него в кармане. Козлов почему-то не обратил на это внимания. "Хорошо хоть, что у них соли нет, - подумал Семенов. - Пусть без соли картошку едят".
Однако полицаи сильно не печалились. Они уже выпили по одной, по первой, "по маленькой", весело переговариваясь, острили.
Юрка Гордеев вдруг поднял голову от тазика и крикнул во всю глотку:
- Глухой!
Человек, дотоле неподвижно лежавший на нарах, слегка шевельнулся.
- Глухой! - опять крикнул Гордеев.
Человек в буденовке приподнял голову и подобрал под себя ноги в подшитых валенках.
- Глухой! - Голос Гордеева звучал все более требовательно.
Человек в буденовке встал с нар и двинулся на зов.
"Наверное, это его кличка, - понял Семенов. - Может, он тоже арестованный?" Семенов опять прильнул к щели.
- Глухой! - еще раз позвал Гордеев.
Полицаи смотрели на своего дневального с интересом и чего-то ждали. Тот подошел ближе и тихо спросил:
- Чего надо?
- Не слышу, - сказал Гордеев и показал на свои уши.
- Зачем звал? - громче повторил дневальный.
- А я не звал, - засмеялся ему в лицо Гордеев. - Я петь собрался. - И он заорал во всю глотку: