— Доктор Баден, — начал Роджер, — вы изучили материалы вскрытия Теда Биниона. К какому выводу вы пришли?
— Тед Бинион умер в результате насильственного введения летальной дозы героина и алпразолама, сочетавшегося с механической асфиксией, — ответил Баден.
Голос его звучал негромко, монотонно, как у человека, привыкшего описывать смерть с тем же спокойствием, с каким бухгалтер описывает баланс.
— Проще говоря, его отравили наркотиками и одновременно задушили.
— На чём основан ваш вывод?
— На трёх группах данных. Во-первых, токсикология. Уровень морфина в крови, продукта метаболизма героина, составил ноль целых одиннадцать сотых миллиграмма на литр. Уровень алпразолама составил ноль целых шесть десятых миллиграмма на литр. Каждый из этих показателей по отдельности находится в диапазоне, который может вызвать смерть. В сочетании они создают синергический эффект, многократно усиливая угнетение дыхательного центра.
— Мог ли Тед Бинион принять эти вещества самостоятельно?
— Теоретически мог. Но второй и третий факторы указывают на то, что этого не произошло. На передней поверхности грудной клетки обнаружены два симметричных кровоподтёка округлой формы, диаметром примерно шесть сантиметров каждый. Расположение соответствует давлению, которое оказывают коленные чашечки, когда человек садится на грудь другого человека.
Баден встал, подошёл к стойке с демонстрационными материалами и взял в руки указку.
— Кроме того, на коже вокруг рта и носа зафиксированы петехиальные кровоизлияния. Это точечные разрывы капилляров, возникающие при механическом перекрытии дыхательных путей. В совокупности эти данные складываются в картину, которую в судебной медицине принято называть «бёркингом».
Баден повернулся к присяжным.
— Человека положили на спину. Скорее всего, он уже находился в состоянии тяжёлой интоксикации и не мог сопротивляться. Кто-то сел ему на грудь, зафиксировал коленями грудную клетку, а руками закрыл рот и нос. Смерть наступила от сочетания удушья и отравления в течение трёх-пяти минут.
Роджер не отпустил Бадена без ещё одного вопроса.
— Доктор Баден, вы изучили данные о расположении трупных пятен. Совпадает ли распределение ливорности с позой, в которой было обнаружено тело?
— Нет, — ответил тот. — Распределение ливорных пятен указывает на то, что в первые часы после смерти тело находилось в другом положении. Предположительно на боку или частично лицом вниз. Затем его переместили и уложили на спину.
— Что это означает в контексте вашего заключения?
— Это означает, что кто-то находился рядом с телом после наступления смерти и сознательно изменил его положение. Человек, умирающий от передозировки в одиночестве, не переворачивается сам после смерти. Кто-то его перевернул. Кто-то привёл тело в то положение, в котором его нашли парамедики. Кто-то создал видимость мирной смерти во сне.
— Спасибо, доктор.
Момо немедленно атаковал и этот тезис.
— Доктор Баден, вам известно, что парамедики, прибывшие на место, проводили осмотр тела?
— Известно.
— Могли ли парамедики переместить тело во время осмотра?
— Парамедики обычно фиксируют положение тела до начала каких-либо манипуляций.
— «Обычно», — подчеркнул Момо. — Но не всегда?
— Протокол предусматривает фиксацию положения, но я не могу гарантировать, что в данном конкретном случае протокол был соблюдён безупречно.
— Значит, парамедики теоретически могли сдвинуть тело. Повернуть, приподнять, изменить положение конечностей. И это объяснило бы расхождение с ливорностью?
Баден поджал губы.
— Теоретически. Но объём расхождения слишком велик для случайного перемещения при осмотре. Мы говорим о полном изменении позы, а не о незначительном сдвиге.
Момо кивнул и сел. Он знал, что не может полностью разрушить показания Бадена. Задача заключалась в другом, посеять в головах присяжных ту самую крупицу сомнения, которая отличает обвинительный вердикт от оправдательного.
Сэнди сидела за столом защиты и смотрела прямо перед собой. Руки её лежали на коленях, пальцы переплетены. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Присяжная номер четыре, темноволосая женщина лет сорока в очках с тонкой оправой, смотрела не на Бадена, а на Сэнди, и пыталась прочесть что-нибудь в этом абсолютном спокойствии.