Девушка посмотрела на него и на мгновение мелькнуло другое выражение, жёсткое, расчётливое, как у игрока, оценивающего карты.
— Я не пойду, — повторила она.
Рик Табиш тоже не дал показаний. Его адвокат Палаццо принял аналогичное решение, хотя Табиш, по слухам, рвался на трибуну и хотел рассказать свою историю. Палаццо убедил его, что риск слишком велик. Прокурор задаст вопросы о серебре, и Табишу придётся объяснять, почему он появился с экскаватором через считаные часы после смерти друга. Любое объяснение прозвучит неубедительно.
На протяжении всего процесса Сэнди сохраняла одну и ту же манеру поведения. Прямая спина, неподвижные руки, направленный перед собой взгляд. Она слушала показания свидетелей, не меняясь в лице, даже когда речь шла о деталях, способных вызвать реакцию у любого нормального человека. Описание синяков на груди Теда. Фотографии его мёртвого тела. Подробности токсикологии. Она сидела, как восковая фигура, и её неподвижность сама по себе стала свидетельством, которое обвинение не включало в список улик, но которое присяжные считывали каждую минуту.
Один из репортёров «Court TV», освещавший процесс, написал в своём блоге: «Сэнди Мерфи ведёт себя так, как будто наблюдает за процессом по телевизору. Она отключена. Она здесь, но её словно бы нет. И это пугает больше, чем любые улики».
XX
Заключительные речи прозвучали девятнадцатого мая двухтысячного года, через семь недель после начала процесса.
Роджер говорил сорок минут. Он восстановил всю хронологию, от романа Сэнди и Табиша до утра семнадцатого сентября, от телефонного звонка в девять тринадцать до экскаватора в Пахрампе. Он напомнил слова Теда Биниона, обращённые к адвокату и друзьям. Напомнил показания Бадена о бёркинге. Напомнил отключённые камеры наблюдения и отсутствие алиби у Сэнди в промежутке между полуднем и четырьмя часами дня.
— Дамы и господа присяжные, — завершил он, — иногда правда проста. Два человека сговорились убить третьего. Они сделали это ради денег. Ради серебра, зарытого в пустыне. Ради наследства, прописанного в завещании. Ради дома, машины и жизни, к которой они привыкли. Тед Бинион знал, что его убьют. Он предупреждал друзей. Он просил помощи. Теперь он мёртв, и помочь ему можете только вы. Признайте их виновными.
Момо в ответной речи сосредоточился на разрушении доказательной базы. Он перечислил каждую улику и показал, что ни одна из них, взятая отдельно, не доказывает убийства. Синяки на груди могли остаться от реанимации. Петехии могли возникнуть при судорогах. Уровень наркотиков в крови мог объясняться обычным для хронического потребителя поведением. Телефонные звонки не содержали криминала. Поездки в мотель доказывали лишь измену, но не убийство.
— Обвинение хочет, чтобы вы сложили два и два и получили пять, — произнёс Момо, нависая над трибуной. — Хочет, чтобы вы поверили в теорию заговора, построенную на домыслах и оплаченных экспертизах. Не делайте этого. Тед Бинион убил себя сам. Медленно, методично, на протяжении тридцати лет. Героин и виски довершили то, что начали давно. Это трагедия, но не преступление.
Палаццо говорил короче. Он попросил присяжных обратить внимание на отсутствие прямых улик. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни свидетелей самого акта. Всё построено на косвенных данных, интерпретациях и предположениях.
Судья Бонавентура проинструктировал присяжных. Те удалились в совещательную комнату двадцатого мая.
XXI
Присяжные совещались одиннадцать часов. В зале суда повисло ожидание, густое, как пустынный зной за стенами здания. Журналисты толпились в коридоре, адвокаты пили кофе из бумажных стаканчиков и молчали. Сэнди сидела в камере ожидания, отделённой от зала тяжёлой дверью с электрическим замком. Конвоир, приставленный к ней, позже расскажет репортёрам, что она провела эти часы неподвижно, сидя на металлической скамье, скрестив руки и глядя на стену. Ни разу не попросила воды. Ни разу не встала. Ни разу не заговорила.
Табиш, в соседней камере, расхаживал из угла в угол, как зверь в клетке. Через стену доносились его шаги, тяжёлые, мерные, ни на секунду не затихающие.
В семь часов вечера двадцать четвёртого мая секретарь суда сообщил, что присяжные вынесли вердикт. Адвокаты вернулись за свои столы. Обвиняемых вывели в зал. Камеры «Court TV» включились. По всей Америке миллионы зрителей прервали ужин, чтобы посмотреть прямую трансляцию.
Старшина присяжных, мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке, поднялся и передал бумагу судебному приставу. Бонавентура развернул листок, прочитал, не изменившись в лице, и вернул старшине.