Жизнь на свободе после трёх лет за решёткой оказалась странной, непривычной, словно она вернулась в город, который за время её отсутствия слегка сместился, и теперь все улицы шли под чуть другим углом. Сэнди просыпалась в пять утра по тюремной привычке и лежала в темноте, слушая незнакомые звуки. Шум кондиционера вместо лязга решёток. Тишина вместо чужих голосов. Возможность встать и выйти за дверь в любое время, возможность настолько простая, что первые недели она казалась невероятной.
Она устроилась на работу. Не в клуб, не в казино, а в небольшой ресторан на восточной стороне, где подавала завтраки и ланчи. Работа была простой и утомительной, и напоминала ей первые месяцы в Вегасе, когда она разносила коктейли, прежде чем попасть в «Читу». Круг замкнулся. Но теперь у неё не было ни молодости, ни прежней беззаботной уверенности, что лучшее впереди. Впереди маячил повторный процесс, и эта неизвестность висела над каждым днём, как грозовая туча.
Она почти ни с кем не общалась. Старые знакомые из «Читы» давно разъехались или перестали выходить на связь. Подруги, и без того немногочисленные, исчезли после ареста. Мать звонила раз в две недели и плакала в трубку. Сэнди утешала её тем же ровным голосом, каким утешала когда-то Теда.
— Всё будет хорошо, мам. Суд разберётся.
— Я не понимаю, как они могли, — всхлипывала мать. — Ты же ничего не сделала.
Сэнди прикрывала глаза и прижимала телефон к уху крепче.
— Ничего, мам. Ничего не сделала.
Вечерами она сидела в маленькой квартире, на продавленном диване, перед маленьким телевизором и переключала каналы, не задерживаясь ни на одном. Иногда натыкалась на криминальные передачи, в которых обсуждали её собственное дело, и тогда девушка выключала телевизор и сидела в тишине, глядя на тёмный экран, в котором смутно отражалось её лицо.
Она не жалела себя. Самоуничижение, как и самоанализ, не входило в число её привычек. Она просто ждала. Ждала суда, ждала решения, ждала возможности начать заново. Терпение, которому научила её «Чита», которое отточила жизнь с Тедом и закалила тюрьма, стало её главным и, пожалуй, единственным союзником.
XXIV
Повторный процесс начался в ноябре две тысячи четвёртого года. За четыре года, прошедших с первого суда, дело Биниона обросло книгами, телевизионными документальными фильмами и публикациями в криминальных журналах. Его называли «делом века в Лас-Вегасе», и этот титул, при всей его газетной напыщенности, не казался преувеличением. История содержала все элементы, от которых Америка не могла оторваться. Казино, стриптиз, серебро, зарытое в пустыне, и женщину, чья виновность или невиновность оставалась предметом споров.
Состав участников изменился. Сэнди сменила адвоката. Её защиту вёл теперь Уильям Терри Рикер, методичный, немногословный юрист, лишённый театральности Момо, но обладавший железной логикой и умением вести перекрёстные допросы. Прокурор Дэвид Роджер остался, но его команда обновилась, и общий настрой обвинения стал заметно осторожнее. Верховный суд ясно указал на ошибки первого процесса, и Роджер понимал, что повторить прежнюю стратегию не получится.
Судья Джозеф Бонавентура тоже остался, и это стало предметом отдельного ходатайства защиты, которая просила о его отводе. Ходатайство отклонили.
С первого дня повторного процесса стало очевидно, что атмосфера изменилась. Присяжные, новый состав из двенадцати человек, отобранных в ходе длительной фильтрации, слушали те же доказательства, но воспринимали их теперь по-другому. Прошло четыре года. Научные споры вокруг теории бёркинга продолжались, и авторитет доктора Бадена, непоколебимый на первом процессе, потускнел после ряда критических публикаций в профессиональных изданиях.
Баден снова выступил в качестве эксперта обвинения. Он повторил свои выводы о насильственном характере смерти, о синяках на груди и петехиях на лице. Но на перекрёстном допросе Рикер, адвокат Сэнди, действовал не как боксёр Момо, а как шахматист.
— Доктор Баден, — начал он, — с момента вашего последнего выступления в этом зале вышла статья доктора Диди Байада в «Журнале судебной медицины», в которой методология определения бёркинга по посмертным признакам поставлена под сомнение. Вы знакомы с этой статьёй?
— Знаком, — ответил Баден.
— Автор утверждает, что симметричные кровоподтёки на передней поверхности грудной клетки не могут служить надёжным маркером бёркинга, поскольку аналогичные следы возникают при целом ряде других воздействий, включая неквалифицированную реанимацию, падения и даже постмортальные изменения. Вы согласны с этим утверждением?