Она действительно умела. Умение это складывалось из наблюдательности, самоконтроля и полного отсутствия иллюзий относительно природы отношений между мужчинами и женщинами в заведении вроде «Читы». Каждый клиент являлся задачей. Каждая купюра означала маленькую победу. Каждый вечер, пережитый без происшествий и с полным кошельком, подтверждал правильность выбранного пути.
Танцевала девушка хорошо. И не потому, что обладала какой-то особой пластикой или хореографическим образованием, а потому, что умела смотреть. Она ловила взгляд мужчины в зале и держала его, не отпуская, пока тот не поднимал руку с банкнотой. Движения её тела становились продолжением этого взгляда, и мужчины за столиками верили, что между ними и девушкой на сцене происходит нечто настоящее. В этом заключался её талант. Она продавала не тело, а иллюзию.
Её мысли во время танца всегда оставались холодными и расчётливыми. Пока тело двигалось в такт музыке, Сэнди мысленно изучала зал. Вон тот мужчина в дешёвом костюме пришёл спустить последнюю сотню, и поэтому к нему не стоит подходить. За соседним столиком сидит компания студентов. Они будут громко кричать, но оставят сущие копейки. А вот седой джентльмен с массивным золотым браслетом на запястье пьёт медленно, никуда не торопится и явно ищет собеседницу на вечер. Она умела вычислять потенциал каждого клиента по фасону ботинок, по манере держать бокал, по тому, как мужчина откидывался на спинку дивана. Эта аналитическая работа не прекращалась ни на минуту, превращая каждый вечер в сложную шахматную партию, где главной ставкой был её собственный комфорт.
Но Сэнди не была машиной. В выходные дни, когда клуб давал ей передышку, она вела жизнь, которая удивила бы любого из её постоянных клиентов. По воскресеньям она ходила в публичную библиотеку на Фламинго-роуд и брала книги. Читала всё подряд, от дешёвых романов до биографий знаменитых женщин. Жаклин Кеннеди, Коко Шанель, Эвита Перон. Истории женщин, которые поднялись из ничего и добились всего, привлекали её не романтикой, а механикой. Она пыталась понять, какие именно рычаги они нажимали и в какой момент.
Она звонила матери раз в неделю. Эти разговоры были короткими, неловкими, полными пауз. Мать не знала, чем именно занимается дочь, и Сэнди не просвещала. Она говорила, что работает «в сфере развлечений», и мать не переспрашивала. То ли из деликатности, то ли из нежелания знать правду.
— У тебя всё хорошо? — спрашивала мать.
— Да, мам. Всё отлично.
— Ты ешь нормально?
— Ем нормально.
— Приедешь на Рождество?
— Постараюсь.
Она ни разу не приехала на Рождество. Рождественские недели были самыми прибыльными в «Чите». Конвенции, корпоративные вечеринки, толпы приезжих с пухлыми кошельками. Пропустить их означало потерять несколько тысяч долларов, а Сэнди никогда не позволяла сентиментальности вмешиваться в финансовые вопросы.
При этом, и в этом заключался её главный парадокс, она не являлась холодным, бессердечным существом. Она могла проплакать полчаса над фильмом, в котором собака ждала хозяина на вокзале. Могла оставить щедрые чаевые официантке в дешёвой закусочной, заметив у той красные от усталости глаза, потому что вспоминала руки собственной матери. Могла провести час на телефоне с подругой, утешая её после неудачного романа, подбирая слова с искренней теплотой. Доброта в ней существовала, но жила в отдельной комнате, дверь в которую Сэнди открывала только для тех, кого считала «своими». Остальной мир получал расчёт, обаяние и безупречную улыбку.
Одна из танцовщиц, Кристал, невысокая рыжеволосая девушка из Орегона, однажды пришла в гримёрку с распухшим лицом. Бойфренд, мелкий торговец подержанными автомобилями, избил её накануне. Кристал пыталась замазать синяк тональным кремом и не могла унять тряску в руках. Сэнди молча отобрала у неё кисточку, сама нанесла грим, потом достала из сумки три сотни наличными и положила перед Кристал на столик.
— На первый взнос за новую квартиру, — объявила она. — Только не возвращайся к этому козлу.
Кристал вернулась к бойфренду через две недели. Сэнди не удивилась и не рассердилась. Она просто перестала давать ей деньги. Мир устроен именно так, решила она тогда. Люди возвращаются в болото, потому что болото привычное. Она же намерена выбраться и никогда не оглядываться.