Изменение поведения не ускользнуло от наблюдателей. Журналисты, видевшие оба процесса, отмечали контраст. Одни интерпретировали его как проявление подлинных чувств, которые Сэнди на первом суде подавляла из-за стресса и страха. Другие, менее доверчивые, видели расчёт. Три года в тюрьме научили её тому, чему не научила «Чита». Публика хочет видеть эмоции, и если ты их не показываешь, публика додумает за тебя.
Во время одного из перерывов, когда зал пустел и оставались только адвокаты и охрана, Рикер подсел к Сэнди и негромко заговорил.
— Присяжная номер семь смотрит на тебя. Постоянно.
— Я знаю, — ответила Сэнди. — Женщина в бежевом кардигане. Около пятидесяти. Обручальное кольцо. Двое детей, судя по фотографиям, которые она разглядывала в телефоне перед началом заседания.
Рикер посмотрел на неё с выражением, которое сочетало профессиональное уважение с лёгкой настороженностью.
— Ты по-прежнему замечаешь всё, — произнёс он.
— Я всегда замечала всё. Это единственное, что я умею делать хорошо.
— Нет. Ты ещё умеешь молчать. И это тоже талант.
Сэнди чуть улыбнулась и поправила воротник блузки. Жест был непроизвольным, привычным, жест женщины, которая даже в зале суда, даже под угрозой пожизненного срока, проверяет, ровно ли сидит одежда.
— Когда вызовут Бадена, — продолжил Рикер, — я хочу, чтобы ты слушала внимательно. Не отводи глаз. Смотри на него, когда он будет описывать синяки. Смотри и не отворачивайся.
— Зачем?
— Потому что в прошлый раз ты не двигалась. Ни один мускул. И присяжные решили, что тебе всё равно. На этот раз покажи им, что тебе больно. Но не переигрывай. Просто слушай, и пусть боль будет на лице.
— А если мне действительно больно? — спросила Сэнди тихо.
Рикер замолчал. В этом вопросе прозвучало нечто, что он не ожидал услышать. Трещина в безупречной стене самоконтроля. Мелькнула и исчезла, как свет фар за окном ночной квартиры.
— Тогда тебе не нужно ничего изображать, — ответил он после паузы. — Просто позволь себе это чувствовать.
Сэнди кивнула и опустила глаза. Руки её лежали на столе, пальцы переплетены, и если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, что костяшки побелели от напряжения.
Рик Табиш, сидевший за отдельным столом защиты, вёл себя по-другому. Он заметно постарел. Лицо обрюзгло, волосы поредели, а в глазах, прежде прямых и уверенных, появилось выражение загнанности. Он не смотрел на Сэнди. Она не смотрела на него. Между ними сидел конвоир, и расстояние в четыре фута ощущалось как стена.
Однажды, во время перерыва, когда присяжных увели на ланч, а зал опустел, Сэнди осталась сидеть за столом защиты, дожидаясь конвоира. Табиш, которого тоже не успели увести, сидел через два стула от неё. Секунды тянулись, и впервые за всё время процесса между ними возникло подобие контакта.
— Ты постарела, — произнёс Рик, не глядя на неё.
— Ты тоже, — ответила Сэнди.
— Как тюрьма?
— Тихо. Как Белфлауэр, только без окон.
Табиш фыркнул, и это было похоже на смешок, короткий и горький.
— Если нас оправдают, — сказал он, — мы никогда больше не увидимся.
— Я знаю.
— И тебя это устраивает?
Сэнди наконец повернула голову и посмотрела на него. Лицо Рика, постаревшее и обрюзгшее, всё ещё хранило следы прежней резкости. Но глаза изменились. В них больше не было того голодного, хищного блеска, который когда-то так притягивал её. Теперь в них стояла усталость.
— Меня многое устраивает, Рик, — произнесла она. — Когда альтернатива хуже.
Конвоир вошёл в зал и жестом указал Табишу на дверь. Рик поднялся, одёрнул пиджак и ушёл, не обернувшись. Сэнди проводила его взглядом, лишённым какого-либо выражения, и вернулась к изучению бумаг на столе.
XXVI
Присяжные повторного процесса совещались двадцать один час, разбитый на три дня. Дважды они запрашивали у судьи дополнительные разъяснения по определению «разумного сомнения». Бонавентура каждый раз повторял стандартную формулировку, не добавляя ничего от себя.
Вердикт огласили восемнадцатого ноября две тысячи четвёртого года.
— По обвинению в убийстве первой степени: не виновны.
Сэнди закрыла глаза. Её руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Рикер, сидевший рядом, положил ладонь на её запястье.
— По обвинению в ограблении: не виновны.