Бенни умер в восемьдесят девятом. Без отца семейство Бинионов начало рассыпаться. Джек и Бекки ссорились из-за управления «Подковой», и Тед, стоявший посередине, получал удары с обеих сторон. Его лицензия на игорный бизнес, выданная Игорной комиссией штата Невада, висела на волоске. Комиссия знала о его пристрастиях. Знала и о людях, с которыми он водился.
Среди этих людей значился Герберт Блицштейн по кличке Толстяк Херби, связанный с чикагской мафией. Тед пил с ним в баре, ездил на рыбалку, звонил ему по телефону, который прослушивало ФБР. Когда в январе девяносто седьмого года Толстяка Херби нашли застреленным в собственном доме в Лас-Вегасе, имя Теда Биниона всплыло в материалах дела, хотя к убийству он не имел никакого отношения. Игорной комиссии хватило и этого.
Но всё это случится потом. В тот вечер девяносто пятого года Тед Бинион сидел в «Чите» с бурбоно��в руке и рассеянно постукивалпальцами по столу, когда менеджерподвёл к нему Сэнди Мерфи.
Она не знала, кто перед ней. Девушка просто увидела пятидесятидвухлетнего мужчину в джинсах и клетчатой рубашке, с глубокими морщинами у рта и серебряной пряжкой на ремне в форме подковы. Он напоминал фермера, заглянувшего в город за покупками. Потом менеджер шепнул ей имя. Бинион. «Подкова». И Сэнди села напротив, положила подбородок на ладонь и спросила:
— Вы здесь в первый раз?
— Нет, — ответил Тед.
Голос у него оказался хриплый, чуть гнусавый, с южным техасским протягиванием гласных.
— Странно, что я вас раньше не замечала, — проговорила Сэнди, и Тед впервые за весь вечер улыбнулся.
Он совсем не походил на других клиентов. Не хвастался деньгами, не пытался впечатлить, не подсовывал купюры за резинку её чулка. Он просто сидел и разговаривал, пил свой бурбон и рассказывал ей об отце, о казино, о том, как в шестьдесят девятом году к Бенни Биниону приехал сам Ричард Никсон и просил совета, стоит ли баллотироваться в президенты. Сэнди не знала, правда это или выдумка, но слушала так, как слушала всех, с тем вниманием, за которое мужчины возвращались к ней снова и снова.
Он рассказывал ей про лошадей. Тед Бинион любил лошадей с той же неразборчивой страстью, с какой любил азарт. В Монтане у него было ранчо, где паслись полтора десятка чистокровных квотерхорсов, приземистых, мускулистых коней с сухими ногами и широкой грудью.
— Однажды я поставил на скачках тридцать тысяч, — рассказывал он, держа стакан с бурбоном. — На кобылу по кличке Лунная Пыль. Все говорили, что она хромает. А я видел, как она смотрит на трассу. Понимаешь? Есть лошади, которые бегут, потому что их заставляют. А есть такие, которые бегут, потому что не могут иначе.
— И что, выиграла? — спросила Сэнди.
— Пришла второй. Проиграл тридцать тысяч.
Он рассмеялся, широко, от живота, запрокидывая голову. Смех у него был неожиданно заразительный для человека с таким измождённым лицом.
— Зато я понял одну вещь, — добавил он, наклоняясь ближе. — Неважно, выиграл ты или проиграл. Важно, что ты не побоялся поставить.
Сэнди улыбнулась. Она не понимала, зачем ставить тридцать тысяч на хромую лошадь, но понимала, зачем он ей это рассказывает. Он хотел казаться бесстрашным. Хотел, чтобы она видела в нём игрока, а не стареющего мужчину с дрожащими руками.
Другой вечер, другой разговор. Тед вдруг посерьёзнел, отставил стакан и посмотрел на неё в упор.
— Ты знаешь, почему я прихожу сюда, Сэнди?
— Потому что тебе нравится музыка?
— Потому что здесь никто не врёт, — произнёс он. — В казино все врут. Игроки врут, что контролируют ситуацию. Крупье врут, что им не плевать. Менеджеры врут, что уважают клиентов. Весь Вегас построен на вранье. А здесь, в этом клубе, всё честно. Ты танцуешь, я плачу. Никаких иллюзий.
— Может быть, я тоже создаю иллюзию, — ответила Сэнди и тут же пожалела, что сказала это.
Но Тед только кивнул.
— Может быть, — согласился он. — Но твоя иллюзия хотя бы красивая.
Он произнёс это без горечи, без иронии, просто как констатацию факта. И в этот момент Сэнди почувствовала нечто, чего не ожидала. Укол жалости. Мимолётный, острый, как булавка, задевшая кожу. Этот богатый, грубый человек был бесконечно одинок, и одиночество его было того сорта, которое не лечится ни деньгами, ни женщинами, ни бурбоном. Она узнала это одиночество, потому что носила в себе похожее.