В хорошие дни Тед водил её завтракать в маленькое мексиканское кафе на Чарлстон-бульваре, где хозяйка, пожилая мексиканка по имени Долорес, подавала ему энчилады с красным соусом и называла «мистер Ковбой». Тед оставлял Долорес стодолларовые чаевые и каждый раз повторял одну и ту же фразу.
— За лучшую кухню в Неваде, Долорес.
— Вы мне льстите, мистер Ковбой, — отвечала она, пряча купюру в карман фартука.
Сэнди наблюдала за этими ритуалами с тихой насмешкой и одновременно с каким-то необъяснимым теплом. Тед при всех своих пороках обладал качеством, которого она не встречала ни у одного из бывших клиентов «Читы». Он был щедр не напоказ, не ради впечатления, а просто потому что не умел иначе. Деньги утекали из него, как вода из решета, и каждая утёкшая капля делала кого-то немного счастливее. Эта бездумная щедрость одновременно восхищала и раздражала её. Восхищала, потому что Сэнди, выросшая в нищете, не могла не оценить великодушие. Раздражала, потому что каждый подаренный Долорес стодолларовый чек означал на сто долларов меньше в общем котле.
Вообще, их первые месяцы вместе напоминали затяжной медовый период, подсвеченный неоном Лас-Вегаса. Тед возил её в рестораны, где метрдотели узнавали его по голосу. Водил за кулисы казино, показывал комнаты для подсчёта денег, где банкноты шуршали в счётных машинах, как вода журчала в горном ручье. Знакомил с людьми, имена которых она слышала только по телевизору.
— Это моя Сэнди, — представлял он, обнимая её за талию.
Ладонь у него, грубая и широкая, ложилась на её бедро с привычной собственнической уверенностью.
— Самая красивая девушка во всей Неваде.
Сэнди улыбалась, и улыбка её выглядела безупречно. Никто из тедовых знакомых не видел в ней ничего, кроме молодой содержанки, очередной блондинки, которую богатый человек поселил у себя на время. Но Сэнди относилась к ситуации иначе. Она наблюдала. Запоминала. Считала.
Тед тратил деньги с размахом, потому что привык считать их неисчерпаемым ресурсом. Его доля в «Подкове» приносила миллионы, плюс инвестиции в недвижимость, плюс серебро, запасы которого он наращивал каждый год. Но тратил он ещё быстрее. Дорогие подарки друзьям и случайным знакомым, огромные суммы за карточным столом, содержание дома и нескольких объектов недвижимости. И наркотики. Героин тоже стоил денег, и не только в прямом смысле.
Тёмная сторона Теда Биниона проявилась через несколько недель после того, как Сэнди переехала к нему. Она проснулась около трёх часов ночи и нашла его в гостиной, на полу, на тонком матрасе, который он расстелил прямо на паркете. Рядом лежала полоска алюминиевой фольги с тёмным коричневым пятном. Тед полулежал на спине, глаза полуоткрыты, зрачки сужены до точек, дыхание такое поверхностное, что грудь едва шевелилась. Он выглядел одновременно мёртвым и до странного умиротворённым.
— Тед? — позвала она.
Он моргнул. Облизал пересохшие губы.
— Иди спать, — произнёс он и отвернулся к стене.
Сэнди постояла в дверях, глядя на его спину, на позвонки, проступавшие сквозь мятую рубашку. Потом вернулась в спальню, легла, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок. Она не испытывала жалости. Жалость в её системе координат занимала примерно то же место, что благотворительность в бюджете казино.
Но иногда, в такие ночи, когда дом погружался в вязкую тишину и где-то за стеной хрипло дышал человек, медленно убивающий себя, Сэнди ловила себя на странном чувстве. Не жалость, нет. Скорее сожаление. Тед Бинион мог быть другим. Мог быть сильным, весёлым, щедрым мужчиной, каким он становился в свои лучшие дни. Мог быть партнёром, с которым она построила бы ту жизнь, о которой мечтала. Вместо этого он предпочёл алюминиевую фольгу и коричневый порошок, и сожаление Сэнди адресовалось не столько ему, а сколько упущенной возможности.
Она перевернулась на бок и обхватила подушку руками. В темноте спальни слабо мерцал зелёный огонёк системы сигнализации на стене. Сэнди закрыла глаза и попыталась представить себя через пять лет. Образ получался размытым, как фотография, снятая на ходу. Дом, только не этот, а её собственный. Счёт в банке с достаточной суммой, чтобы не зависеть ни от кого. Может быть, ребёнок. Может быть. Для этого будущего нужно было пережить настоящее, а настоящее пахло героином и бурбоном и с каждым днём становилось всё тяжелее.