Он, придерживая, напрягая шею и руки, поворачивался тоже, стараясь, чтоб в беспрерывности движений нельзя было уловить сути их, и не забывал краем глаза высматривать служителей закона. Нечего пока им сунуть, нечего.
И оседая на пол, скрестил ноги по-турецки, расположился уже свободнее, устраивая рядом с собой на старенькой кожаной куртке большую собаку, с узкой мордой, изящно выгнутой спиной, хвостом веером. И подраненной передней лапой.
Достал из-за пазухи кепку и положил перед собой на плитки. И только тогда, бережно укладывая в ладонь лапу в белой шерсти, спутанной запекшейся кровью, посмотрел собаке в глаза. Темные, умытые влажным блеском, янтарные. Этой ночью в них светила полная луна, когда не спали, говоря и прикидывая, строя грустные планы, а на столе задирала острые локотки сложенная телеграмма.
- Ах, какая собачка! Посмотри, сынок, какая красавица! И как зовут ее, молодой человек?
- Шугар зовут, - сказал Сеня.
Лица остановившихся нагибались, как змеиные головы, на время, чтоб подняться и унести себя навстречу унылому вою поездов. Только мальчик остановился весь, бухнулся на корточки, глядел с восторгом, но был поднят насильно за руку и повлекся, оглядываясь. В кепке появилась первая купюра.
- Молодой человек, что же вы так, собака ценная, а вы на ней деньги зарабатываете? Афган да? Сука?
- Девочка, - ответил Семен. И отвел руку говорящего, мягко но решительно:
- Гладить не надо, она и укусить может.
- Вы бы еще волка привели! Безобразие! Я вот милиции щас скажу...
- Уже можно, - усмехнулся Семен, глядя, как растет в кепке ворошок десяток, придавленных серебряными кругляшами.
Шугар ткнула носом в его ладонь, посмотрела с упреком.
- Не хочу я, чтоб они тебя трепали, - рассердился Сеня. Но послушался и в следующий раз просто отвернулся, пережидая, пока маленькая девочка, вся в чистом и розовом, погладит шелковистые длинные уши. А молодая мама, улыбаясь, терпит, держа в руке пакетик с дезинфицирующими салфеточками.
Через несколько часов голова его гудела от непрерывного шаркания. Люди шли мимо, смиренно неся джинсовые колени, твидовые колени, нейлоново-чулочные колени над обувью. И эту обувь он ненавидел, за то, что шаркают они - ею.
Шугар лежала, положив морду на его ладонь, а лапу вытянула вперед себя и чуть в сторону толпы. Так было выгоднее, но риск, и потому Семен сидел напряженно, не отводя глаз от идущей толпы. Три десятка пожалеют, да, а тридцать первый, один из тех вьюнов, что пробегают через мерность на скорости, прошивая серую толпу своим здоровьем и яркими вещами, наступит мимоходом и тут же затеряется в толпе. Было уже, знает. И что догонять бесполезно, знает. Фрагмент, частица, завиток орнамента на длинной ленте перехода...
Он трижды опустошал кепку в глубокий карман. Лицо сводило от улыбок, а шею от кивков, уши затыкал шелест и свист подошв, подошов, подошшовок...
Гладил Шугар по узкой голове, нагибался и что-то шептал в ухо. Разные ласковые слова, и всякий раз, когда сидел так, губами около собачьего уха, в кепку сваливалась очередная купюра. И всякий раз его передергивало, но он старался, чтоб Шугар этого не заметила.
Свет не менялся. Хотя на улице, наверху, Семен знал, жирнеет ночь с желтками фонарей над тротуарами. А еще там как будто свежий воздух и очень хочется к нему. Да и пора, может, Шугар нужно в туалет, сам он хочет давно, но терпит, потому что куда же ее оставить одну?
Он искоса глянул на человека-аттестата, а тот искоса глянул на него. Отскочили взгляды, как пальцы от горячего утюга.
Теперь люди шли с перерывами. Сначала ныл поезд, визжали тормоза, после - катилась мимо длинной волной толпа, шаркала, тянула за собой хвосты отстающих одиночек. Потом почти пусто, лишь пройдет кто прогулочным шагом, глазея на спрятанные в нише лампы, - будто там окошки, и там - день. А на самом деле - глубоко и никакого дня уже нету. А завтра к вечеру ей надо уже в поезд.
Он снова нагнулся к собачьему уху:
- Ты там, это, лапу-то лечи, не забывай. Ну да, знаю, только, когда превращаешься, но все равно. Может, если руку мазать, то и лапа?
Уже было совсем пустынно. Странно без шарканья. В такие минуты раньше Семену так и хотелось лайнуть во весь голос и посмотреть, как звук вспорхнет к ребрам потолка и понесется оглашенно, стукаясь, и кто-нибудь, стоя на платформе среди помпезных колонн, оглянется удивленно, не понимая, откуда.