Но еще должны были идти после концертов, слегка хмельные и потому щедрые. Но и опасные. Деньги считать он не хотел, прижимал локти, ощущая, как похрустывают, сламываясь, бумажки в обоих карманах. Хорошо бы уже хватило, а то добавлять неоткуда.
Глядя, как собирается в глазах Шугар туман, не выдержал. Встал, хлопнул себя по бокам:
- Так, девочка. Еще два поезда и уходим.
Сказал громко, специально для человека-аттестата.
И тот, после второго нытья и малого шарканья, свернул свою табличку, кивнул чуть заметно и ушел, подхваченный завернутой лапой стенки.
Сеня дождался, когда подойдет поезд, выплюнет усталых, которых меньше, чем днем, но устали так, что им тем более не до чего. Нагнулся и подхватил Шугар под передние лапы. Послушно положив лапы на плечи ему, собака вздернула морду и посмотрела, прямо в глаза-маслины.
Семен держал теплую Шугар за пыльные бока и, как всегда, не выдержав, закрыл глаза, зажмурился. Упал в пропасть кромешного ужаса, что длился три длинных секунды. Вдруг. Она. Не вернется!..
И как всегда, она поцеловала его, полными, пересохшими от пыли губами, погладила смешные волосы колечками, пропуская их сквозь пальцы. И сказала в ухо, стукаясь зубами о серебро сережки:
- Сенечка, родной мой...
Вытерла мокрый уголок его глаза. Отстранилась и послушав, как шмыгнул, спросила:
- Нос-то вытереть?
- Иди ты, Сонька.
- Ну, ладно, ладно тебе, не злись. Пойдем, милый, устал наверное?
- Сама...
- Да...
Они медленно спускались по вытертым ступеням, шли тесно, ноги ставили рядом и потому еще медленнее, чтоб не упасть.
Внизу, дождавшись, когда провоет мимо и затихнет в черном туннеле поезд, девушка спросила:
- Сеня, тебе страшно, когда я - обратно?
- Сонька, я каждый раз умираю, веришь?
- Верю, Сенечка. Вот и я тоже. А ты говоришь, давай я, давай я...
Сверху, из тупичка за изгибом стены, смотрел на них человек-аттестат. Вытер пот со лба и убрал руку от сердца. Пошел в обратную сторону, к другим воющим поездам.
Елена Черкиа, Москва, 2008
Конец