При выезде из одной деревушки экипаж остановился. Закутанный в плащ офицер направился к ним, звеня шпорами, узнал их и приказал кучеру следовать дальше. Ветер вздыхал в сухой листве обломанного маиса. В коррале томной глыбой рисовался силуэт коровы. Деревья спали. Не проехали путники и двухсот метров, как для их опознания приблизились другие два офицера, но экипаж только замедлил ход. И уже у самого подъезда президентского дома к ним подошли три полковника, регистрировавшие гостей.
Кара де Анхель поздоровался с офицерами Генерального штаба. (Он был красив и коварен, как сатана.) Тихая тоска по родному гнезду парила в ночи, казавшейся здесь необъятной, бесконечной. Фонарик на горизонте указывал место, где, охраняя Сеньора Президента Республики, расположилась артиллерийская батарея.
Камила потупилась перед человеком с хищным лицом Мефистофеля, с маленькими злыми прищуренными глазами, сгорбленного, на длинных тощих ногах. Когда они проходили мимо, этот человек медленно вознес руку и разжал кулак, словно собирался не слово вымолвить, а голубя выпустить.
— Парфениос из Питании, — говорил он, — был пленен на войне Митридатом и привезен в Рим, где он познакомил римлян с александрийским стихом. После него этим искусством овладели Пропорций, Овидий, Вергилий, Гораций и я…
Две пожилые дамы беседовали у дверей зала, где Президент принимал гостей.
— Да, да, — говорила одна из них, поправляя прическу, — я ему уже сказала, что он непременно должен переизбраться.
— А он? Что он вам ответил? Меня это весьма интересует…
— Только улыбнулся, но я знаю, что он будет переизбран. Для нас, Кандидита, это — лучший Президент, какого мы когда-либо имели. Сказать хотя бы, что, с тех пор как он у власти, мой муж, Мончо, постоянно занимает прекрасные посты.
За спиной этих дам сыпал каламбурами Тичер в кругу приятелей.
— Ту, что за мужем ходит, то есть замуж выходит, стащи да закинь, как казакин…
— Вами интересовался Сеньор Президент, — говорил, кивая направо и налево, военный прокурор, появившийся среди гостей. — Вами интересовался Сеньор Президент, вами интересовался Сеньор Президент…
— Покорнейше благодарю! — отвечал ему Тичер.
— Покорнейше благодарю! — отозвался на приглашение какой-то черный жокей с кривыми ногами и золотыми зубами.
Камиле хотелось, чтобы ее появление не было замечено. Но, увы! Экзотическая красота, зеленые глаза, прозрачные и холодные, изящные линии тела, подчеркнутые узким платьем из белого шелка, маленькая грудь, грациозная походка и, помимо всего прочего, ее происхождение — дочь генерала Каналеса — привлекали внимание.
В небольшом кружке одна из сеньор сказала:
— Ничего особенного не вижу. Женщина, которая не носит корсета… Сразу видно, что выросла в деревне…
— …и что свой подвенечный наряд перекроила в бальное платье, — процедила сквозь зубы другая.
— Иметь фигуру еще не значит быть фигурой! — сочла нужным съязвить дама с завитками жидких волос.
— Ах, какие мы злые! Я сказала про ее платье потому, что им не скрыть своей бедности.
— Конечно, они бедны, вы безусловно правы! — заметила дама с жидкими волосами и добавила, понизив голос: — Говорят, что Сеньор Президент ничего не дает ему после того, как он женился на этой!..
— Но ведь Кара де Анхель очень предан Сеньору…
— Скажите лучше «был предан»! Как говорят, я передаю то, что слышала, — этот Кара де Анхель выкрал ее, свою теперешнюю жену, для того чтобы втереть очки полиции и помочь своему тестю, генералу, бежать. Потому тот и бежал!
Камила и Кара де Анхель продолжали шествовать мимо гостей, стоявших группами, к той части зала, где находился Президент. Его Превосходительство беседовал с каноником, доктором Иррефрагабле. Вокруг толпились дамы, которые, приближаясь к хозяину, замирали, обрывая разговор на полуслове, и, будто проглотив горящую свечу, не смели ни вздохнуть, ни охнуть; разорившиеся банкиры, выпущенные на поруки; демагогствующие подпевалы, не сводившие глаз с Сеньора Президента, не решаясь ни здороваться с ним, когда он смотрел на них, ни отойти от него, когда он переставал глядеть на них; провинциальные светила с угасшими факелами своих политических идей и каплей человеческого достоинства, которое проявлялось в оскорбленном самолюбии этих «первых на деревне», вынужденных чувствовать себя «последними в городе».