— Получил в подарок от туземца, у которого купил барахло, — объяснил он. — Ты много барахла купил?
— Барахла?
— Восточного барахла — сувениров.
— Нет, — сказал Уильям.
— А я их собираю, — сказал Коркер. — Ни за чем особенным, конечно, не гонюсь. Я потому и обрадовался, что меня в Эсмаилию послали. На Востоке можно набрать много полезного. Но по тому, что я слышал, загорать на солнышке не придется. Конкуренция не на жизнь, а на смерть. Вот где я тебе завидую. Ты работаешь на газету. Тебе надо только успеть с сообщением к выпуску. А мы весь день друг за другом гоняемся.
— Но газеты не могут пользоваться нашими сообщениями раньше, чем вашими.
— Так-то оно так, но они пользуются теми, которые приходят первыми.
— Но если первые ничем не отличаются от вторых, третьих и четвертых и если все они приходят к одному выпуску?..
Коркер посмотрел на него с грустью.
— Я чувствую, тебе еще учиться и учиться. Запомни: новости — это то, что хочет читать человек, которого на самом деле ничего не интересует. И новости эти новые до тех пор, пока он их не прочитал. Потом они умирают. Нам платят деньги за то, чтобы мы поставляли новости. Если кто-то посылает сообщение до нас, то наше сообщение — уже не новости. Разумеется, есть колорит. Колорит — это много пены вокруг нуля. Его легко писать, легко читать, но телеграфом он стоит дорого, поэтому с колоритом приходится быть осторожным. Понятно?
— Кажется, да.
В тот день Уильям многое узнал о журналистике. «Francmaçon» снялся с якоря, развернулся, проплыл сквозь желтые холмы и вышел в открытое море, а Коркер все излагал и излагал ему героическую историю Флит-стрит. Он рассказывал о хрестоматийных сенсациях и розыгрышах. О признаниях, вырванных у впавших в истерику подсудимых. О тонких намеках и сложных играх. О пряных и ловких вымыслах, составляющих новейшую историю. О дерзкой, откровенной лжи, превращающей рядового журналиста в звезду. О том, как Венлок Джейкс, американский журналист номер один, потряс мир свидетельствами очевидца с тонущей «Лузитании» за четыре часа до того, как она пошла ко дну. О том, как Хитчкок, английский Джейкс, не поднимаясь из-за письменного стола в Лондоне, день за днем воссоздавал ужасы мессинского землетрясения. Как самому Коркеру каких-нибудь три месяца назад посчастливилось застать вдову пэра в застрявшем между этажами лифте.
— Из-за этой истории меня сюда и послали, — сказал Коркер. — Шеф обещал, что, как только подвернется что-нибудь из ряда вон, он отдаст это мне. Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь!
Во многих историях Коркера фигурировал легендарный Венлок Джейкс.
— …по всей Америке. Получает тысячу долларов в неделю. Если он где-то появился, можешь быть уверен, что это самая горячая точка в мире.
Был такой случай, когда Джейкс поехал освещать революцию в одной балканской столице. В поезде он проспал, вышел не на той станции, что ошибся, не заметил, поехал прямо в гостиницу и послал телеграмму в тысячу слов о баррикадах на улицах, пылающих церквах, о пулеметной стрельбе, вторящей треску его пишущей машинки, о мертвом ребенке, похожем на сломанную куклу, который лежит на пустынной улице под его окном, — короче, сам знаешь.
В редакции, конечно, удивились, когда получили телеграмму не из той страны, но они верили Джейксу и поместили репортаж в шести центральных газетах. В тот же день все специальные корреспонденты в Европе получили приказ двигаться в эту страну и повалили туда валом. Все было тихо, но поскольку за «тихо» денег не платят, а Джейкс продолжал выдавать по тысяче слов в день про кровь и насилие, им пришлось подключиться. В результате — правительственный кризис, финансовая паника, военное положение, спешная мобилизация, голод, восстание — и пожалуйста: меньше чем через неделю там действительно произошла революция, все точно по Джейксу. А еще говорят, что не стоит преувеличивать влияния прессы.
Но самое интересное, что Нобелевскую премию мира ему дали за правдивое отображение событий, то есть за колорит — представляешь?
К концу этого повествования (роль Уильяма сводилась к выражению изумления) Коркер начал беспокойно поводить плечами, запускать пятерню за пазуху и чесать грудь. Закатав рукава, он пристально рассматривал руки, которые на глазах раздувались и краснели.
Это была рыба.
2
Два дня Коркера терзала крапивница, затем ему стало лучше.
Уильям часто видел, как он, голый по пояс и в пижамных штанах, сидит перед открытой дверью своей каюты и печатает длинные, подробные письма жене, поливая себя водой с уксусом по предписанию корабельного врача. Часто его распухшее лицо возникало над ведущей в ресторан лестницей, и раздраженный голос требовал минеральной.