СЧИТАЮ ЭСМАИЛЬСКИЙ СЮЖЕТ ИСЧЕРПАННЫМ
ПЛАНИРУЮ ОТЪЕЗД АГЕНТСТВА ДОБЕРУТ ОСТАТКИ.
Затем он вернулся в гостиницу и позавтракал пятью яйцами всмятку.
Упаковав вещи, он принялся ждать ответа и получил его еще до захода солнца, поскольку радиостанция теперь не была загружена работой:
СЛЕДУЙТЕ ЛЮЦЕРН ОСВЕЩЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО КОНГРЕССА НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА.
Поезд к побережью отправлялся ночью. У него было еще три часа, и, оплатив гостиничный счет, он пошел прогуляться.
Утренние надежды не оправдались. В полдень дождь зарядил снова, шел до самого вечера и только теперь стихал. На несколько минут ветхие крыши домов вспыхнули предзакатным пламенем.
По улице, подставив лицо пурпуру и золоту солнечного света, шел неровными шагами Эрик Олафсен. Он прошел мимо сэра Джоселина, не заметив его, и первой мыслью сэра Джоселина было промолчать, но он передумал и окликнул шведа.
— Сэр Хитчкок, вы вернулись так быстро. Это разочарует наших коллег — узнать, что вы не в Лаку. У вас было много событий в путешествии, да?
— Да, — коротко ответил сэр Джоселин.
Напротив них, бросая вызов великолепию неба, мигала электрическая реклама «Пинг-понг у Попотакиса», а из дверей этого заведения неслись усиленные до невероятности звуки древнего французского тустепа, возвещавшие конец дня.
— Пойдемте выпьем, — сказал сэр Джоселин.
— Большое спасибо, но я буду не пить, а слушать события вашего путешествия. Мне сказали, что такого места — Лаку — нет.
— Нет, — согласился сэр Джоселин.
Когда они переходили улицу, небо посветлело.
В свое время Попотакис пробовал внедрить у себя кино, танцы, баккара и миниатюрный гольф. Теперь он поставил четыре пинг-понговых стола и процветал, поскольку скоротать в Джексонбурге зиму было особенно негде. Здесь назначали друг другу встречи разноязыкие коммерсанты. Сюда приходили атташе посольств и даже младшие отпрыски семейства Джексонов. В течение нескольких горячих деньков в нем хозяйничали журналисты. Цены удвоились, страсти кипели, корреспондента «Христианского вестника» отловили сетью и связали, а один из фотографов потерял зуб. Старые клиенты Попотакиса разбежались по более приличным местам. Журналисты ломали мебель, оскорбляли прислугу и не давали никому спать до четырех утра, но они платили полноценный американский доллар за каждый стакан домашнего виски и десять долларов за бутылку домашнего шампанского. Теперь они все уехали, и в баре стало пусто. В нем сидели только Кэтхен с Уильямом. У Попотакиса был настоящий шестидесятиградусный абсент, его-то они сейчас и пили. Настроены они были серьезно, потому что пикник не удался.
Олафсен приветствовал их с величайшим восторгом.
— Значит, вы не поехали, Таппок? И вы теперь дружите с Кэтхен? Хорошо, очень хорошо! Сэр Хитчкок, вот мой уважаемый коллега Таппок из лондонского «Свиста».
Сэр Джоселин бывал неизменно дружелюбен с собратьями по перу, даже самыми неприметными.
— Допивайте, — сказал он. — И пропустим еще по одной. Я угощаю. Материала много?
— Нет, — сказал Уильям, — совсем нет.
— Почему вы остались? Упускаете потрясающую поездку. Хотя я не утверждаю, что они обнаружат в Лаку много интересного. Не удивлюсь, если они там вообще ничего не найдут. Но поездка потрясающая. Пейзажи. Дикая природа. Что будете пить, Эриксен?
— Олафсен. Спасибо, немного гранатового сиропа. Абсент — очень опасный напиток. Это из-за него я убил своего дедушку.
— Вы убили своего деда, Эрик?
— Да. А вы не знали? Я думал, это хорошо известно. Я был очень молодым и выпил много абсента. Убил топором.
— А могу я спросить, сэр, — скептически поинтересовался сэр Джоселин, — сколько вам было лет, когда это произошло?
— Только семнадцать. Это был мой день рождения. Вот почему я выпил так много абсента. Потом я приехал жить в Джексонбург и теперь пью это.
И он тоскливо поглядел на свой стакан с красным сиропом.
— Бедный, — сказала Кэтхен.
— Кто? Я или дедушка?
— Вы.
— Да, я бедный. Когда я был молодым, я очень часто был пьяным. Теперь это очень редко. Один раз или два в год. Но я всегда делаю что-нибудь, из-за чего мне потом бывает очень стыдно. Я думаю, может быть, я напьюсь сегодня? — спросил он, просветлев.